— Ладно, — говорит он. — Если ты уверена.

Я жду, что он продолжит, но он молчит. Что бы он ни хотел, похоже, прямо сказать он не собирается.

— Если честно, — решаюсь я, — я удивлена, что ты связался со мной. Я не думала, что ты вообще знал о моём существовании.

Он делает долгий, мучительный вдох. В трубке раздаётся глухой стук, а потом тишина, такая натянутая, что мне становится не по себе. Может, он уронил телефон.

— Грейсон?

— Да, — отвечает он сразу, хрупким тоном. — Прости, я здесь. Конечно, я знал, что ты существуешь. Если уж на то пошло, твоё письмо звучало так, будтоты не знала обомне.

Я хмурюсь, не понимая, почему его это так задело.

— Я… и правда не знала. Не совсем. По крайней мере, до того, как ты стал знаменитым.

Снова длинная пауза.

— Значит, Майкл никогда… не говорил обо мне? Вообще?

— Честно? Нет. Правда не говорил.

— Господи Иисусе. Этот ублюдок. Я не должен удивляться. Совсем не должен.

Я делаю глубокий вдох. Его ругань тоже помогает. Майкл редко ругался.

— Тебе не обязательно злиться. После… того, что случилось, думаю, ему было слишком тяжело говорить о тебе. Слишком больно.

— Значит, ты совсем ничего обо мне не знаешь.

— Знаю, — медленно говорю я. — Немного. Я видела фотографии в журналах. Твои работы вNational Geographic. Это сложно не заметить. И у нас дома висела одна фотография. Та, что ты сделал. Торнадо.

— Да, я подарил её Майклу на Рождество. Тогда я не мог позволить себе ничего лучше. Что с ней стало?

Я морщусь, понимая, что прошедшее время в моей фразе его насторожило.

— Он… эм… выбросил её.

— О. — Снова шорох. — В приступе ярости, я так понимаю?

— Майкл не устраивал приступов ярости.

— Ты понимаешь, о чём я. Его версия ярости? Когда он становился пугающе спокойным?

— Ну… да.

Он издаёт надломленный смешок. В нём столько уязвимости, что он совсем не похож на того Майкла, каким я его знала в последние годы.

У меня сводит живот, но, оправившись, я тут же чувствую вспышку негодования.

— И что в этом смешного? Ты же понимаешь, что он избавился от той фотографии только потому, что ты ранил его так сильно, что ему пришлось вычеркнуть из своей жизни все напоминания о тебе?

Он замолкает.

— Ты думаешь, я ранилего?

— Я знаю, что ты ранил, — огрызаюсь я. — Ты серьёзно? Майкл так отчаянно хотел помириться, до тогоЕдинственного Случая … Ты ведь знаешь, я была там в тот день, когда ты разбил ему лицо. В Сиэтле. После того как вытащил его из тюрьмы.

— После того как я вытащил его из тюрьмы, — ровно повторяет он.

— Только не говори, что ты не помнишь.

— Я помню. Никогда не забуду.

— Ты, может, не знал, но я была наверху в нашей квартире в тот день. И именно мне пришлось потом собирать его по кусочкам.

— Да? И как это прошло?

Я колеблюсь, услышав этот слишком личный вопрос.

— Это не твоё дело, но плохо. Майкл уже никогда не был прежним. Я не знаю, что ты сделал в тот день, но это его изменило.

На этот раз его смех звучит горько — бурбон с привкусом мышьяка.

— Да брось. Я его не менял. Он всегда был самим собой. Хоть раз возложи на него ответственность за собственные поступки.

Я поднимаюсь с пола. Во мне вдруг вскипает целая миля злости, а может, и все десять. Мне хочется бежать, пока не выжму себя досуха.

Но, поймав эту мысль, я останавливаюсь. Чёрт. Кейт была права. Я так долго всё держала в себе, что разучилась решать проблемы напрямую.

К счастью, есть другой выход. Мужчина на другом конце линии, который заслуживает моей злости.

— Хочешь знать правду?

— Конечно. Почему бы и нет? У меня ощущение, что ты всё равно её скажешь.

Я ощетиниваюсь.

— Именно. И вот она. Хотя мы никогда не встречались, и я почти ничего о тебе не знаю, я ненавидела тебя четырнадцать лет из-за того дня. Может, ты прав, и это несправедливо. Может, винить можно только Майкла за то, что он… ну, был Майклом. Но я знаю: всё сложилось бы иначе, если бы ты не появился и не напал на него ни с того ни с сего. И даже не пытайся отрицать, что драку начал ты. Я знаю, что это была твоя вина.

— Я и не отрицаю, — резко отвечает он. — Но это было нени с того ни с сего. Майкл заслужил всё, что я сделал. Он заслужил и худшего. Намного худшего.

Мои слова выходят смертельным шёпотом:

— В конце концов, онэто и получил. Если ты вдруг забыл.

Грейсон резко вдыхает, словно только сейчас осознав, что сказал.

— Чёрт. Ты права. Прости. Но… всё равно. Это не значит, что я не ударил бы его снова, если бы мог.

У меня сводит челюсть. На секунду я думаю повесить трубку. Я и так знаю, что он больше никогда мне не позвонит, так какая разница?

Но что-то меня останавливает. Как ни странно, мне легче говорить с ним вот так, не боясь, что каждое слово либо увеличит расстояние, либо сократит его. Чёрт возьми, как же хорошо выплеснуть злость. Позволить краскам ворваться внутрь.

Я цежу сквозь зубы:

— Кто держит злобу на мёртвого человека?

— Я, по всей видимости.

— Ну, тогда ты звучишь как мудак.

— Наверное, потому что я им и являюсь.

Его согласие сбивает меня с толку.

— Но, если уж на то пошло, — упрямо продолжает он, — Майкл ранил именя. Никто больше не был даже близко к тому, чтобы разорвать меня так, как он. Ты даже не представляешь.

Это заставляет меня замолчать. Он звучит так… искренне, словно раны изматывают его, но он всё равно считает нужным их признать. И тут я вспоминаю.

Грейсон потерял Лили так же, как я потеряла Майкла. Только, в отличие от меня, у него был кто-то, кого можно винить.

Моя злость гаснет. Я опускаюсь на кушетку, и в груди поднимается горячий стыд. Как я могла забыть, что не только мне пришлось через это пройти? Что не я одна пыталась собрать себя заново после худшего?

— Прости, — мой голос становится тише. — Ты прав. Я забыла, что и твой мир тоже рухнул.

Он горько вздыхает.

— Может, тогда ты и правда понимаешь. Может, ты понимаешь лучше всех.

Я замолкаю. Даже сейчас я не знаю, как умерла Лили и есть ли у Грейсона основания винить моего мужа. И не решаюсь спросить.

— Господи, — говорю я. — Я не понимаю, зачем дала тебе свой номер, а потом стала грубить уже через десять секунд после того, как ответила.

— Я понимаю. Потому что ты злишься. Очевидно.

Как ни стараюсь, я не слышу в его словах упрёка.

— Ты прав. Я в ярости. Практически на весь мир.

— Хорошо. Так и должно быть.

Я хмурюсь.

— Почему ты так считаешь?

— Потому что жизнь с тобой обошлась не слишком хорошо. И я не единственный Дрейк-мудак. Майкл тоже не был образцом самоотверженности.

— Майкл был замечательным, — говорю я. — По крайней мере, раньше. До того, как ты разбил ему лицо. И потом тоже, иногда. Он мог стать… замкнутым, но всегда оставался щедрым. И никогда не был жестоким. А значит, если он тебя ранил, он не делал этого нарочно.

Грейсон коротко смеётся.

— О нет. Он прекрасно знал, что делает. Поверь мне.

Я хмурюсь ещё сильнее. Это звучит почти так, будто Майкл нарочно убил Лили. Что совершенно не укладывается в голове.

— Ты же не думаешь, что он… — я колеблюсь. Четырнадцать лет я держала имя Лили запертым, и не хочу выпускать его, если первым этого не сделает Грейсон. — …что он отнял её у тебя специально?

Он молчит так долго, что я начинаю думать, не повесил ли он трубку. Но я всё ещё слышу его дыхание.

Я напрягаюсь. Я узнаю эту тишину — указатель того момента, когда я зашла слишком далеко. Тяжесть старой привычки ложится мне на плечи.

— Неважно. Ты не обязан отвечать.

Он вздыхает.

— Обязан. Я буду честен с тобой, Мина. Я отвечу на любой вопрос, который ты задашь. Даже если он, чёрт возьми, ядерный, как этот.

Я открываю рот. Звук не выходит. Это так не похоже на Майкла, и слышать это его голосом только сильнее меня путает.