Он улыбается. Не в полную силу, как обычно, но почти.

— Привет.

— Привет.

— Иди сюда.

В тот же миг, как мы касаемся друг друга, вспышка пробегает и прожигает меня до самого центра. Через несколько минут мы уже сплетены, вспотевшие, извивающиеся, сталкивающиеся друг с другом. Из моего рта вырываются звуки, которых я раньше никогда не издавала. Весь остальной мир исчезает.

Есть Майкл. Есть я. А потом, когда он во мне, не остаётся даже этого — остаёмся только мы, единое целое, пылающее такой яростью, что всё прочее перестаёт существовать.

Потом он садится и разминает плечи, его золотистые волосы взъерошены. Он выглядит умиротворённым, как человек, который обновился, потеряв себя в этом.

— Думаю, сегодня я поработаю из дома.

— Правда? Я не знала, что тебе так можно.

— Обычно нельзя. Но, думаю, если это всего раз, никто не будет против.

Он тянется к кофе и морщится после первого глотка. Пытается скрыть реакцию, но я слишком сосредоточена на нём, чтобы не заметить.

— Что? — спрашиваю я из своего спутанного гнезда простыней. — Тебе не нравится с сахаром?

— Не с таким количеством. Но ничего, я сделаю себе ещё. И можно мне твой телефон? Я сегодня днём заменю свой, но сейчас нужно сообщить на работу, что меня не будет.

Я ввожу пароль телефона и отдаю ему, пока он уносит мой слишком сладкий кофе на кухню. Я слышу короткий разговор — он объясняет, что сегодня будет доступен по электронной почте. Ещё немного возится и возвращается, бросая мой телефон на матрас и потягивая из новой кружки.

Он совершенно голый, но я не опускаю взгляд. Я смотрю ему в лицо, впитывая каждое дрожание его тёмно-золотых ресниц.

Желудок сжимается. Вчерашняя отстранённость уменьшилась, но всё ещё здесь. Какая-то часть его отступила ровно настолько, чтобы касаться кончиками пальцев, но не растворяться в моих объятиях.

Господи, думаю я, одёргивая себя. Как же эгоистично зацикливаться на себе, когда ему, должно быть, в тысячу раз тяжелее. Однажды из-за негопогибла женщина, и из-за этого же разрушились его отношения с братом. А теперь это напоминание снова оставило на нём свежие, тёмные следы. И не говоря уже о том, что сегодня его первый день трезвости.

Самое меньшее, что я могу сделать, помочь ему справиться.

Я киваю на его книгу.

— Хочешь сейчас почитать?

Он равнодушно смотрит на тумбочку.

— Нет. Я бы гораздо больше хотел провести день в постели. С тобой.

— Правда? — я улыбаюсь. — Нарушаешь военный распорядок? Никогда не думала, что доживу до этого дня.

Он делает большой глоток кофе.

— У меня есть очень веская причина. И она сейчас лежит в моей кровати и выглядит невероятно соблазнительно.

Это поднимает мне настроение, и я приподнимаю простыню в приглашении. Он оставляет кружку и заползает ко мне, и в тот момент, когда мы соединяемся, я с облегчением выдыхаю, потому что теперь, между нами, не остаётся никакого расстояния.

Днём кто-то стучит в нашу дверь.

Мы лежим на диване, так и не удосужившись одеться, когда Майкл резко поднимает голову, отрываясь от поцелуев моего пупка.

Стук повторяется.

— Кто это? — спрашиваю я.

— Не знаю. — Его брови резко сходятся над глазами. — Пойду посмотрю. Ты оставайся здесь.

Я хмурюсь. Не могу представить, кто мог бы заявиться без предупреждения в среду днём, но послушно вжимаюсь в диван, прикрывая наготу от возможного гостя в коридоре.

Майкл хватает диванную подушку, чтобы прикрыться, и идёт к двери.

— Эм, мистер Дрейк. — Я узнаю бархатный бас нашего швейцара снизу, того самого, что выглядит как чемпион UFC, но, как оказалось, в свободное время помешан на шахматах. — Ой… эм… простите. Мне… вернуться позже?

— Привет, Хуан, — в голосе Майкла слышится облегчение. — Нет, всё нормально. Чем могу помочь?

— Простите, что беспокою, но… — слышно, как он переминается с ноги на ногу. — Ваш брат в холле. Я знал, что вы уже дома, поэтому не пустил его в лифт, но он там шумит. Говорит, не уйдёт, пока не увидит вас. Управляющий хочет вызвать полицию, но я решил, что вам стоит сначала попробовать разобраться самому. Если захотите.

Сквозь губы Майкла прорывается ругательство.

— Да. Дайте мне минуту, ладно?

Хуан гулко подтверждает. Майкл закрывает дверь и отбрасывает подушку. Он стремительно идёт в спальню, его босые ступни хлопают по бетону.

Я встаю и иду за ним.

У комода он вдевает одну ногу в джинсы, потом другую. Его взъерошенные волосы и припухшие губы ясно говорят о том, как прошёл день, но он даже не пытается это скрыть.

— Господи, мне только его сцены не хватало.

— Чего он хочет?

Майкл проводит рукой по спутанным волосам и вздыхает.

— Это… Он вроде как… попросил меня вчера об услуге.

Я хмурюсь.

— Об услуге? О какой?

— Неважно, — говорит он. — Это не то, что я могу сделать.

По его уклончивости я догадываюсь: дело в Лили.

— Может, мне пойти с тобой? Для моральной поддержки?

Он бросает на меня удивлённый взгляд, застёгивая джинсы.

— Нет. Я не хочу втягивать тебя в мои семейные драмы.

— Это не «втягивать», если я сама предлагаю.

Он качает головой, натягивает футболку и проходит мимо меня.

— Нет. Оставайся здесь. Я ненадолго.

Эти слова слишком похожи на вчерашние, и у меня ёкает сердце, но я убеждаю себя, что в этот раз он не исчезнет. Пока жду, надеваю джинсы и яркий жёлто-фиолетовый топ и устраиваюсь у кухонного островка.

Через двадцать минут дверь снова открывается.

Я вскрикиваю: — Боже мой, что случилось? Ты в порядке?

Майкл врывается внутрь. Один глаз у него заплыл и почти не открывается, нижняя губа рассечена и кровоточит. Белую футболку забрызгали красные пятна. Он проходит мимо меня, явно с какой-то целью.

Мне требуется секунда, чтобы понять.

Он снимает фотографию со стены, двигаясь так выверенно, что мне вспоминается тот день у дома Патрика. Тогда он был зол — яростно, великолепно зол. Сейчас он другой. Хуже. Жутко, опасно спокойный, настолько, что меня пробирает дрожь.

— Что ты делаешь?

— Снимаю это, — ровно говорит он. — И выбрасываю.

Я прижимаю руку к груди. Что-то внутри ломается, когда я вижу, как он избавляется от снимка, с которым я за последний месяц так сроднилась.

— Нопочему?

Майкл резко поворачивается ко мне. За его глазами полыхает дикий огонь, будто спокойствие лишь маска.

— Потому что это сделал Грейсон. И он только что бил меня по лицу. Много раз. После чего я сказал ему, что больше не хочу его видеть. И эту фотографию тоже не хочу видеть. Мне вообще не следовало её вешать. Не знаю, о чём я думал.

Я стою с открытым ртом, когда дверь за ним щёлкает. Мне кажется, я почти слышу, как снимок летит по мусоропроводу в конце коридора.

Когда Майкл возвращается, он подходит ближе. Воздух с шумом входит и выходит из его груди, будто он бежал пешком на девятнадцатый этаж вместо того, чтобы ехать в лифте. И при этом стоит совершенно, ужасающе неподвижно.

Я кладу руку ему на окровавленную грудь, убеждаясь, что он хотя бы цел.

— Давай тебя приведём в порядок. В душ?

Это предложение гасит пламя в его глазах.

— Ладно.

Я веду его в ванную. В стеклянной душевой сажаю его на скамью и осторожно вытираю кровь мочалкой. Он смотрит на меня, пока горячая вода постепенно приводит его в чувство.

— Что там произошло? — спрашиваю я.

Он фыркает. — Он меняударил.

— Да, но почему?

Его рот кривится.

— Знаешь, я правда думал, что мы с ним наконец движемся к чему-то лучшему. Но в итоге всё всегда одно и то же. Всё всегда только про него. То, что нужно мне, для него никогда не будет важно.

Я хмурюсь.

— Значит, он всё ещё ненавидит тебя? Хотел бы, чтобы ты умер?

Его здоровый глаз сужается.

— Это ты так думаешь?

— Ну да. Ты сам мне так говорил. В прошлом месяце, по дороге из Сигроув. Помнишь?