Мне не с кем было поговорить, но пение позволяло мне выплеснуть все эмоции, которые я носила внутри.

Некоторое время спустя я смотрела из пассажирского окна машины Гаса, когда он вез меня в удаленный бар. Было поздно, чем я обычно ходила в бар, но, поскольку папа и Раф были в Нью-Йорке по делам, было легче улизнуть из дома, не задавая лишних вопросов.

Гас знал, что у меня что-то на уме. Обычно часть пути мы проводили за легкой беседой, но на этот раз он позволил мне поразмышлять. Его приставили ко мне после того, как папа убил Рэя, моего бывшего охранника. В глазах папы Рэй не справился со своей работой должным образом, когда я смогла прилететь домой и прокрасться в секс-клуб.

Как бы я ни старалась, я не могла выбросить Майлза и нашу предстоящую свадьбу из головы. Вскоре воспоминание о нашем первом разговоре после заключения сделки ожило. Именно тогда я узнала, как сильно он меня ненавидел.

Я иду по дому, прокручивая в голове все, что узнала за последние двенадцать часов. Нервы сдают, когда я направляюсь в Южный сад, где меня ждет Майлз. Возможно, это хорошо, что он здесь. По крайней мере, мы можем поговорить, и я вижу, как он на самом деле относится к нашему браку.

В конце концов, именно он выдвинул эту идею. Конечно, если бы он так сильно меня ненавидел, то не предложил бы жениться на мне? Может быть, он вел себя так, чтобы не выдавать тот факт, что мы встречались раньше.

Теплое солнце светит мне в лицо, но мой желудок сжимается, когда я замечаю вдалеке Оуэна. Он один из охранников в доме, и я вроде как встречаюсь с ним тайно в течение нескольких недель, но я знаю, что мне нужно покончить с ним.

По одной проблеме за раз.

Я нахожу Майлза ожидающим меня у нашего огромного пруда, который гоняет камешки по поверхности воды. Изо всех сил стараясь не восхищаться тем, каким мускулистым он выглядит сзади, или тем, как обтягивают его задницу брюки, я направляюсь к нему. Он не поворачивается, чтобы посмотреть на меня, когда я подхожу к нему.

— Привет, — говорю я неуверенно. В ответ он бросает еще один камешек через пруд. — Я только что встретила Кая. Я рада, что с ним все в порядке; должно быть, для тебя это было облегчением, — я смотрю на его профиль, его челюсть сжата, но он по-прежнему молчит.

Отводя взгляд, я замолкаю еще на минуту, пока он продолжает перебрасывать камешки через пруд. Совершаю ошибку, вдыхая глубокий, успокаивающий вдох, и его аромат поражает меня; смесь дерева и кожи, отчего мой желудок сжимается, а глаза закрываются.

Когда я открываю их снова несколько секунд спустя, я чувствую на себе его взгляд. Я поворачиваюсь к нему, но он отводит взгляд, на его лице нет никаких эмоций. Беспокойство охватывает меня. Мне нужно найти общий язык. Что-нибудь, что заставило бы его заговорить.

— Мне было очень жаль слышать о Тео...

Его голова резко поворачивается ко мне, гнев пылает в его глазах, заставляя меня замолчать, когда его губы изгибаются в рычании. — Давай проясним одну вещь, — ядовито рычит он, и кровь в моих венах превращается в лед от его внезапной ярости. — Единственная причина, по которой я соглашаюсь на этот брак, заключается в том, что нам нужны ресурсы твоего отца. Ни на секунду не думай, что из-за того, что мы привязаны друг к другу, я хочу иметь с тобой что-то общее, — он делает паузу, прежде чем сделать шаг вперед, сокращая расстояние между нами. — А что касается моего кузена, то ты никогда не произносишь при мне его имени. Ты никогда не будешь говорить со мной о нем, слышишь меня, малолетка?

Малолетка. Так он называл меня с той минуты. Я ненавидела это, ненавидела напоминание о том, что, когда мы впервые встретились, я была всего лишь несовершеннолетней лгуньей.

В следующий раз, когда нам с Майлзом пришлось провести какое-то время вместе, я попросила его перестать называть меня так. В ответ он ухмыльнулся, сказав мне, что я заслужила это прозвище за то, что заманила Тео в свою паутину обмана.

Из мелкой мести я стала называть его Майло, зная, что это выводит его из себя.

Погруженная в свои мысли, я не успела оглянуться, как путешествие в бар «Сорок четыре» закончилось. Обычно я проводила часть пути, разогревая голосовые связки или, по крайней мере, обсуждая, какую песню я собираюсь спеть. Мысли о Майлзе положили конец этому.

Гас проводил меня через заднюю дверь бара, где Пол поприветствовал меня и спросил, какую песню я хочу, чтобы музыканты сыграли, неосознанно я назвала ему название песни, которая крутилась у меня в голове весь вечер. Как только я это сказала, я поняла, что это был идеальный выбор, чтобы выразить то, что я чувствовала.

Когда артист, выступавший на сцене, закончил свою песню, Пол оставил меня инструктировать группу, какую песню я выбрала, в то время как Гас пожелал мне удачи и направился к краю сцены, где он всегда сидел, ожидая, пока я закончу свой сет.

Иногда я пела только одну песню, в другие вечера — три или четыре. Если бы я была в состоянии, я бы иногда сыграла несколько нот на клавишей, но это было не то же самое, что сидеть за роялем; акустика просто была не совсем подходящей.

Все зависело от того, сколько времени потребуется, чтобы очиститься. Однако сегодня вечером я могла бы петь до восхода солнца, и я сомневалась, что от этого мне станет лучше.

Когда Пол кивнул мне, показывая, что настала моя очередь, я направилась к центру сцены, где меня ждала стойка микрофона. Я помахала группе, прежде чем повернуться к публике, яркие прожекторы почти ослепили меня от того, сколько людей смотрело на меня.

Это был всего лишь небольшой бар, вмещавший не более пятидесяти человек, и, как правило, одни и те же лица. Именно поэтому он стал идеальным местом для вечера с открытым микрофоном. Здесь не было огромной толпы, перед которой можно было бы нервничать, и люди, которые приходили на вечера, были там, чтобы спеть или избежать своего личного ада.

Когда свет погас, я перевела дыхание и стала ждать, когда заиграют первые несколько тактов выбранной мной песни. Осматривая зал, мой взгляд скользил по силуэтам зрителей, пока они не достигли кабинки в дальнем углу.

В те случайные вечера, когда я бывала здесь за последние три месяца, кабинку занимал один-единственный посетитель, и сегодняшний вечер не был исключением. По очертаниям человека я поняла, что это мужчина, но всегда было слишком темно, чтобы разглядеть, как он выглядит, и к тому времени, как моя песня заканчивалась, он всегда исчезал.

Но я чувствовала, что он где-то там, наблюдает за мной. Это было странно, я понятия не имела, кто он такой, но с тех пор, как он появился, он стал чем-то вроде утешительного одеяла. Мне начало казаться, что я пою для него, а не для комнаты, полной людей. Как будто я хотела произвести на него впечатление, чтобы он продолжал приходить ко мне, и только ко мне.

Думаю, это была одна из причин, по которой мне нравилось выступать на сцене. Люди смотрели на меня. Они видели меня настоящую, сколько бы ни длилась песня. Когда бы я ни была на сцене, я не была невидимой.

Я была кем-то.

Кем бы ни был этот человек, он видел меня.

Даже если это было всего на несколько минут.

Когда заиграли навязчивые мелодии песни Billie Eilish «What was I made for», я сосредоточилась на его силуэте в кабинке, позволив себе почувствовать все сдерживаемые эмоции, которые я пыталась подавить в течение последних нескольких дней.

Я позволила себе подключиться к исполняемым нотам, и когда группа достигла того момента, когда я начала петь, я закрыла глаза и позволила чувствам всплыть на поверхность.

Первые слова наполнили воздух, прорезав тишину, как нож. Мой голос был мягким, нежным, почти как шепот, но с каждым словом, которое я пела, мой голос становился сильнее, привлекая всеобщее внимание. Но я хотела внимания только одного человека, и я чувствовала, что он наблюдает за мной с другого конца клуба. Я снова открыла глаза, не сводя их с него.