Без нее, без Тео, моя жизнь была пуста.

С угасающей энергией я принялся за работу, перепиливая веревку ножом и игнорируя инстинкт самосохранения в моей голове, кричащий мне выбираться на поверхность. Моя рука болела так, словно я поднимал тяжелую машину, и как раз в тот момент, когда я подумал, что больше не смогу держаться, последние обрывки веревки оборвались, освобождая Софию.

Я выронил нож, обхватил ее руками и из последних сил изо всех сил брыкался ногами, выталкивая нас на поверхность.

Когда мы прорвались, мои легкие горели, когда я сделал глубокий вдох, прежде чем оттащить Софию к краю причала. Несмотря на то, что кислород теперь циркулировал по моему телу, в голове у меня все еще было туманно, и я понятия не имел, как мне вытащить ее из воды.

Пока чья-то рука не протянулась вниз. — Отдай ее мне.

Я резко вскинул голову. Байкер, который пришел нам на помощь, снял шлем, и я заметил, что перестрелка стихла. Несмотря на брызги крови, покрывавшие его лицо, я узнал его, поскольку видел однажды раньше. Но какого черта он здесь делал, я понятия не имел, и не собирался тратить время на выяснение.

Собрав силы, в которых я не был уверен, что у меня есть, я поднял Софию в его ожидающие объятия, и огромное облегчение пронзило меня, когда он вытащил ее на причал.

Адреналин, смешанный с отчаянной потребностью добраться до Софии, подтолкнул меня каким-то образом взобраться на три железные перекладины, прикрепленные сбоку к бетону. Дрожь пробежала по моему позвоночнику, когда я выбрался на причал, но это было не от прохладного воздуха.

Это было из-за того, что София лежала на спине, а мужчина в кожаном костюме тискал ее грудь.

— Уйди с дороги! — оттолкнул его и принялся колотить ее по груди, мое сердце разрывалось где-то посередине при виде безжизненного лица Софии. — Давай, Софи, — выдохнул я, мое дыхание уже вырывалось короткими рывками. — Пожалуйста, Малолетка. Мне нужно, чтобы ты очнулась.

Я наклонился, переводя воздух из своих легких в ее. Ее грудь надулась, но воздух тут же со свистом вышел. Сделав ей еще три вдоха, я снова начал качать ее грудь, мои глаза наполнились слезами, которым я отказывался позволить пролиться.

Она не была мертва.

Наша история закончится не так.

Не тогда, когда все только начиналось.

— Пожалуйста, Софи, — взмолился я срывающимся голосом. — Дыши для меня. Просто дыши, черт возьми.

Где-то вдалеке завизжали шины. Я не смел отвести взгляд, слишком сосредоточенный на Софии и безмолвно умоляющий ее вернуться ко мне.

— Это Кай. Я позову на помощь, — я забыл, что он был там, когда уходил, и когда звук его удаляющихся шагов затих, я вдохнул побольше воздуха в Софию, прежде чем продолжить с массажем сердца.

— Ну же, София! — зашипел, слезы, которые я пытался сдержать, теперь текли по моим щекам. — Мне нужно, чтобы ты проснулась, Софи. Я... я, черт возьми, люблю тебя и никогда не говорил тебе об этом, — я продолжал делать массаж сердца. — Я должен был сказать тебе, что понял точный момент, когда влюбился в тебя. Это было, когда ты шла по проходу, и ты была так чертовски красива, — я сделал несколько глубоких вдохов, мои легкие снова кричали, когда я вдувал их в нее, прежде чем вернуться к работе ее сердца. — Пожалуйста, Софи. Я не могу жить без тебя. Вернись ко мне, и я обещаю, что буду говорить тебе каждый гребаный день, что люблю тебя.

Панические крики со стороны причала достигли моих ушей, когда я снова приблизил свое лицо к ее лицу, и как раз в тот момент, когда я собирался закрыть ей рот, ее тело дернулось.

Она кашлянула.

Изо рта у нее хлынула вода.

Огромное облегчение охватило меня, когда я перевернул ее на бок. Она все кашляла и кашляла, пока я растирал ей спину, выплевывая воду, пока от нее ничего не осталось.

Когда вода кончилась и приближающиеся шаги возвестили о прибытии помощи, София перевернулась на спину. Быстрым движением я поймал ее так, что ее голова оказалась у меня на коленях.

Ее ярко-голубые глаза, наполненные слезами, моргнули, глядя на меня, и когда она заговорила, ее голос был не более чем хриплым шепотом. — Я... тоже люблю тебя.

София

Первые две недели после моего столкновения со смертью я едва могла двигаться из-за синяков, украшавших мои ребра. Майлза терзало чувство вины, не только потому, что это он бил меня в грудь, пытаясь перезапустить мое сердце, но и потому, что он не добрался до меня до того, как меня столкнули с края причала.

Не имело значения, сколько раз я повторяла ему, что если бы не синяки, я была бы мертва. Не имело значения, как часто я напоминала ему, что если бы он попытался вырваться из-под пистолета, приставленного к его голове, он был бы убит мгновенно, и тогда, без сомнения, я бы тоже умерла.

Это просто не имело значения. Чувство вины съедало его заживо.

Наши физические раны заживали со временем, эмоциональные — дольше, и мы оба знали, что у нас останутся невидимые шрамы, напоминающие нам о том, что произошло.

Проходила ночь за ночью, и пока кошмары преследовали наш сон, мы лежали без сна и разговаривали до восхода солнца, отдавая друг другу наши души. Постепенно мы начали исцеляться вместе. Постепенно его чувство вины начало ослабевать.

Мне потребовалось время, чтобы набраться уверенности и выйти из дома из страха, что меня снова похитят, особенно после того, как Майлз рассказал мне все об угрозе со стороны картеля Эррера.

Он должен был сказать мне; однажды ночью я проснулась с криком и вспомнила, как он сказал Хьюго, что долг моего отца не в моей компетенции.

Но мои опасения несколько развеялись, когда Майлз заверил меня, что картель согласился не предпринимать никаких действий против меня или папы, пока между ними и Вульфами обсуждается сделка. Сделка, о которой вел переговоры не кто иной, как Раф.

Хотя у меня все еще был затаенный страх, что картель внезапно нанесет удар, я верила в Майлза, который защитит меня, и в моего брата, который найдет способ расхлебать папин бардак. Кроме того, если бы я поддалась страху, который хотел поглотить меня, я бы никогда не вышла из дома, и я отказалась позволить кому-либо отнять у меня жизнь теперь, когда я, наконец, начала жить ею.

Вражда между моим отцом и картелем объясняла отсутствие Рафа с ночи инцидента. Он проводил ужасно много времени в Нью-Йорке, и хотя он утверждал, что приехал туда, чтобы разобраться с картелем, я подозревала, что была еще одна причина, по которой мой брат не хотел покидать город.

И это было не из-за Ванессы Кинг, несмотря на то, что их помолвка все еще оставалась в силе после того, как я сломала ей нос.

Что касается папы, я не могу сказать, что была удивлена, узнав, что он предпринял небольшие шаги, чтобы свести на нет угрозу в мой адрес. Однажды он навестил меня, через несколько дней после того, как Майлз вернул меня к жизни, и был разочарован больше, узнав, что я не беременна, чем тем, что я чуть не умерла.

Майлз выгнал его из дома и сказал, что ему больше не рады в моей жизни. Эти двое вступили в молчаливое противостояние, прежде чем папа ушел, пробормотав, что это еще не конец. Ответом Майлза была лишь ухмылка.

Я не знала этого до того момента, как папа уехал, но невидимый покров страха висел надо мной с того самого дня, как я вернулась из Италии. Как только его машина скрылась с подъездной аллеи, плащ поднялся. Я рухнула на колени в фойе нашего дома и разрыдалась в объятиях Майлза, облегчение и благодарность захлестнули меня за то, что мне больше не приходилось иметь дело с папой в одиночку.

Когда мои слезы высохли, Майлз задал мне вопрос, от которого у меня перехватило дыхание, и мой ответ заставил меня сидеть перед зеркалом почти шесть недель после того, как я чуть не утонула, и наносить последние штрихи макияжа.

Я снова уставилась на свое отражение, мои голубые глаза сверкали под теплым солнцем, льющимся сквозь огромные стеклянные окна комнаты, которую мы с Майлзом теперь делили. Это разительно отличалось от того раза, когда я в последний раз смотрелась в зеркало, надевая свадебное платье.