— Я знаю, как играть. Но должна предупредить тебя, так получилось, что я действительно хороша в этом.

Он сел рядом со мной. — Это правда?

— Угу.

— Ну, так уж получилось, что я непобежден. Как насчет того, чтобы сделать это интересным? — сказал он, и его глаза потемнели от злого умысла.

Бабочки запорхали у меня в животе. — Как?

Его губы растянулись в многозначительной усмешке. — Если ты выиграешь, мы проведем остаток дня, делая все, что ты захочешь.

— А если ты выиграешь, мы должны будем делать все, что ты захочешь? — ответила я, в моей голове уже роились идеи.

Я обычно была конкурентоспособна в играх, Раф тоже. Возможно, это было в стиле близнецов. В какую бы игру мы ни играли друг против друга, мы оба были полны решимости победить друг друга. Однако сейчас я бы с радостью проиграла, если бы это означало провести остаток дня во власти Майлза.

— Верно. Ты в деле?

Конечно, я была согласна. Но прежде чем я согласилась, мне в голову пришла идея. Это могла быть возможность получить от него информацию. Мне так много хотелось узнать о Майлзе, вопросы, которые я никогда не задавала, потому что знала, что не получу ответов.

Конечно, учитывая то, как все изменилось между нами, возможно, он отнесся бы с пониманием к моему желанию узнать его получше, но почему бы не немного повеселиться по пути?

— Я согласна, но я хотела бы добавить свои собственные условия.

Он приподнял бровь. — Продолжай.

— Каждый раз, когда я выбиваю одну из твоих фигур, я могу спросить тебя о чем-нибудь, и ты должен ответить. И никаких дурацких вопросов, вроде того, какой твой любимый цвет или какую еду ты ненавидишь. Настоящие вопросы.

Я затаила дыхание в ожидании его ответа, когда он провел большим пальцем по губе. Убежденная, что он собирается сказать «нет», я отказывалась отводить взгляд от его проницательного взгляда, пока он обдумывал это.

— Договорились, — сказал он, застав меня врасплох. — Но я могу спрашивать тебя о чем-нибудь каждый раз, когда выбиваю одну из твоих фигур.

Я протянула ему руку для рукопожатия. — Договорились. Я буду белой.

Он пожал мне руку. — Я все равно всегда черный.

— Хм, как и твоя душа, — ответила я, мило улыбаясь ему.

Все еще сжимая мою руку, он притянул меня к себе, моя грудь столкнулась с его, и наши рты почти встретились. — Ты хочешь надеяться, что победишь, малолетка. В противном случае ты проведешь остаток вечера у меня на коленях, оседлав мой член своей прекрасной киской, а твоя задница будет красной.

Не в силах остановиться, я сократила расстояние и провела языком по его нижней губе. — Обещания, обещания.

У него перехватило дыхание, и, воспользовавшись тем, что он отвлекся, я высвободила руку и отодвинулась на другую сторону дивана, слегка хихикая, пока он приходил в себя.

Продвинув мою первую пешку на два шага вперед, игра началась. Ни один из нас не произнес ни слова, наблюдая, как другой делает свой ход, и мой разум лихорадочно работал, пытаясь спланировать на несколько шагов вперед, куда, по моему мнению, он собирался передвинуть свои фигуры.

Прошло совсем немного времени, прежде чем я забрала его первую пешку. Я торжествующе ухмыльнулась и стащила фигуру с доски. — Ха, думаю, я спрошу первой.

— Медленно и уверенно выигрываешь гонку, малолетка.

— Да, да, Майло. Ладно, первый вопрос, — я сделала паузу, обдумывая то, что хотела узнать в первую очередь. Поскольку накануне вечером он немного рассказал мне о своей маме, у меня возникло еще больше вопросов. Я решила, что это самое подходящее место для начала. — Я знаю, что случилось с твоим отцом, — начала я, вспомнив, как Раф рассказывал мне ранее, что Майлз убил своего отца. — Но что случилось с твоей мамой?

Его рот растянулся в кривой улыбке. — Как я погляжу, по уши в дерьме.

— Я тебя предупреждала: никаких дурацких вопросов.

Он вздохнул и откинулся на спинку дивана. — Мой отец выгнал ее, когда мне было семь. Он застукал ее за интрижкой и вышвырнул вон. С тех пор я ее не видел.

Мое сердце немного сжалось от жалости к мальчику, которым он когда-то был. Мне тоже было семь, когда убили мою маму, поэтому я знала, как тяжело терять родителя в таком возрасте. Разница, однако, заключалась в том, что у его мамы был выбор уйти от своего ребенка, а у моей — нет.

— Ты когда-нибудь думал о том, чтобы найти ее?

Он снова наклонился вперед. — Нет. В тот день, когда она ушла, она ни разу не оглянулась. Никогда даже не думала брать меня с собой. Я давным-давно решил, что мне не нужен кто-то в моей жизни, кто не хочет меня, — сказал он, изо всех сил стараясь скрыть гнев в своем голосе. — Кстати, это были два вопроса. Я буду держать бесплатную в резерве.

Он передвинул свою фигуру, забирая мою пешку, как я и предполагала, и я приготовилась к его вопросу. — Почему ты не играешь на пианино дома?

Мои брови взлетели вверх. Откуда он узнал, что я не играла? — Потому что это не мое — играть. Я хотела спросить тебя, не будешь ли ты возражать, если я потренируюсь с этим, но с исчезновением, в котором ты так хорош, у меня не было возможности.

— Это не мое. Я не имею ни малейшего представления, как в это играть.

Тепло затопило мое тело, и я попыталась подавить нарастающее возбуждение. — Тогда почему...

— Я купил это для тебя, малолетка. Я хотел, чтобы у тебя было чем занять себя дома, и я знаю, что тебе нравится играть на пианино, — сказал он небрежно, как будто это не он выбил весь воздух.

— Как ты узнал?

Я напрягла мозги, пытаясь вспомнить, играла ли я на клавишных в баре «Сорок Четыре» за последние несколько месяцев, уверенная, что это было единственное место, где, как он знал, я могла играть.

— Знаешь, для того, кто устанавливает правила, ты не очень хорошо умеешь их придерживаться, — пошутил Майлз. — Тебе разрешается задавать вопросы только тогда, когда ты забираешь фигурку, помнишь?

— Добавь еще один бесплатный в свой резерв. Как ты узнал?

Он закатил глаза. — Я шантажировал Гаса. Сказал ему, что расскажу его жене о его романе, если он не расскажет мне, какие у тебя хобби.

— У Гаса был роман! — воскликнула я. Мой разум начал таять от всей новой информации, обрушившейся на меня. Не говоря уже о том, как воспарило мое сердце, когда я узнала, на что пошел Майлз, чтобы узнать что-то обо мне.

Майлз усмехнулся. — Это все, что ты получишь, пока не выиграешь еще одну фигуру.

Разочарование охватило меня. Почему, черт возьми, я решила, что это хорошая идея? У меня появилось больше вопросов, чем когда-либо.

Я передвинула еще одну пешку, Майлз последовал моему примеру. С ожиданием, пульсирующим в моих венах, планировать заранее становилось все труднее, и когда я сделала ход конем, чтобы забрать одну из его пешек, я прокляла себя, когда поняла, что оставила свою ладью открытой, чтобы ее забрал его слон.

Тем не менее, я выиграла еще один вопрос. — Откуда ты знаешь, что я не играла дома на пианино?

Как и было предсказано, он передвинул своего слона и вывел мою ладью. — Потому что у меня по всему дому установлены камеры. Почему твой папа не разрешает тебе петь или играть на пианино у него дома?

Я прищурила на него глаза, злясь не из-за того, что узнала о камерах, я привыкла к такому уровню безопасности в доме, а из-за того, что он сразу перешел к своему вопросу. — Это напомнало папе маму. Она научила нас с Рафом играть, а меня петь. После ее смерти папа сказал, что не хочет, чтобы воспоминания о ней преследовали его, когда он ходил по коридорам своего дома.

— Значит, он заставил тебя замолчать, — констатировал Майлз как ни в чем не бывало.

Я кивнула головой, когда острая боль пронзила мою грудь. Больше всего на свете я скучала по маме, но боль усилилась после того, как папа отказался позволить нам сохранить память о ней живой.

— Но он содержал ваши земли в идеальном состоянии в память о ней?

Несмотря на торжественную атмосферу, я усмехнулась. — Это был один из твоих бесплатных вопросов. Да, большую часть времени он проводил взаперти в своем кабинете, который находился в передней части дома, так что ему не приходилось смотреть в сад за домом. Если честно, я всегда думала, что он утверждал, будто поддерживает сады в ее память для вида. Но мне было все равно, если это означало сохранить что-то от моей мамы живой.