Мне приходится встряхнуть головой, чтобы остановить эти образы, проигрывающиеся в моём сознании. Каждое движение её языка, каждое участившееся дыхание, каждое покраснение её щёк, что я собрал за прошлую неделю, — все они приходили мне на ум, когда я дрочил последние несколько ночей.

Я никогда не планировал, чтобы Пру присоединилась ко мне, одной в моей постели. Но я и не боролся доблестно с мыслями о ней. Теперь, я знаю, будет ещё хуже. Я подлец, чёртов подлец за это, но, боже, мысль о том, что она так неопытна, действует на меня. Мои руки жаждут прикоснуться к ней везде, где к ней ещё не прикасались. Я практически чувствую, как мой язык распухает во рту, умоляя выпустить его на неё. Это по-хамски жадное, собственническое, древнее чувство, и я ненавижу его. Я ненавижу себя за это.

— Давай просто… продолжим. — Я допиваю своё второе пиво в надежде, что это поможет заполнить эту потребность внутри моей груди, которая чувствуется расколотой и опустошённой. Пока что не помогает.

— Хорошо. — Её брови вызывающе взлетают, а взгляд становится твёрже, устремлённым на моё лицо. — Твой ход.

— Правда, — отвечаю я, указывая на одну из моих банок. — Не подашь? — Она кивает, протягивая её.

— Ты бывал с девственницей?

Я замираю, пытаясь никак не отреагировать.

— Нет, — отвечаю я прямо, избегая зрительного контакта с ней, прежде чем сделать глоток из почти что трясущейся в моей хватке банки.

Зачем она меня это спрашивает? Что она хочет знать? Почему она смотрит на меня так, будто держит вожжи в своих руках?

— Действие, — отвечает она, по-видимому, удовлетворённая моим ответом.

— Эм. — Я сглатываю, затем прочищаю горло. — Э-э… — Придумать действие, отличное от «забересь ко мне на колени», оказывается невероятно, всё более трудной задачей.

— Майло? — зовёт она после нескольких долгих секунд молчания.

— Я думаю! — Блять, и я правда думаю… Думаю о том, куда ведёт эта белая кружевная бретелька. Думаю о том, как она определяет девственность. Думаю о том, что она делала или не делала. Думаю о том, что я хочу быть тем, кто сделает всё это. Думаю и думаю, и… — Блять.

— Что? — Она отстраняется, из-за чего этот чёртов свитер сползает ещё дальше по её руке. С каких пор плечо способно вызвать у меня остановку сердца? Потому что мне кажется, что моё сердце вот-вот выпрыгнет из груди. — Ты в порядке? — спрашивает она, пока я тру сжатым кулаком свою рубашку, пытаясь снять это ощущение.

— Не знаю, — говорю я ей, безрадостно смеясь. — Я не знаю…

— Это как в тот день? С телефонным звонком?

Я качаю головой. Нет, Пру, это не очередная паническая атака, но спасибо, что напомнила, что ты была её свидетелем. Хотя, на самом деле, может, и она? Я не уверен. Это что-то новое. Почему в присутствии этой женщины всё новое?

— Нет. — Я испускаю жалкий, измученный вздох, созерцая её вид — растрёпанную и смотрящую на меня так, будто хочет помочь положить конец моим мучениям. — Нет, это не оно.

— Тогда что это?

— Ты. — Я снова говорю ей правду.

Она закатывает глаза.

— Пожалуйста… Что я такого сделала?

— Думаю, мне нужно идти… — Мне следовало держаться подальше. Находиться на её орбите сейчас невозможно.

— Действие, — говорит она, хватая меня за руку, когда я встаю. Она тоже поднимается, задирая лицо ко мне, и эти большие глаза приковывают мои ноги к земле, а её большой палец, кажется, бессознательно трёт моё запястье.

— Пру, мне следует...

— Дай мне задание, — приказывает она почти шёпотом, её голос дрожит, несмотря на уверенность в этих словах.

— Пру, это не...

— Только не говори, что ты передумал, — говорит она, и её тон не соответствует боли в глазах. — Или я теперь менее желанна для тебя, теперь, когда...

— Не в этом дело, — перебиваю я. — Просто… — Как объяснить эти чувства, которые, как мне кажется, я не должен испытывать, тому, к кому я их испытываю? Какой есть крутой, спокойный, бесшабашный способ сказать, что я слишком глубоко залез? Что волны уже начинают накрывать меня с головой. Что плющ растёт слишком быстро, чтобы его укротить. Что мои стены рушатся вокруг неё, и я боюсь, что слишком устал, чтобы строить их заново.

Нет, это не годится.

— Убийца… — умоляю я, пока она приподнимается на носочки, а её свободная рука находит моё плечо и обвивается вокруг моей шеи. — То, что я сейчас скажу, не имеет к тебе никакого отношения, — клянусь я ей, прежде чем мои глаза закрываются. — Просто… — Блять, как же правильно, как же хорошо чувствуется её хватка в моих волосах. — Я не умею ни во что серьёзное. И никогда не научусь.

— И? — шепчет она. Её пальцы впиваются в мою кожу под волосами, и мои глаза с трудом не закатываются, едва я их открываю. — Ты слышал, чтобы я просила о чём-то большем?

— Нет. — Мне придётся осмыслить позже, когда мои руки не будут впиваться в её бёдра, почему это немного задело.

— Майло, ты хотел поцеловать меня, — шепчет она, её приоткрытые губы так нежно касаются моих, что я вздыхаю прямо в её рот.

— Это было до, — отвечаю я бездумно. — До того, как мы стали друзьями.

— Да, и мне нужно, чтобы ты был моим другом, — говорит она, целуя край моей челюсти. — Думаю, я… Думаю, мне бы хотелось твоей помощи.

— Блять, — шепчу я в ответ, зацепляясь большими пальцами за шлёвки её джинсов и притягивая её ближе. — И как это должно выглядеть? — Мой голос — это заворожённая, отдалённая сущность, отдельная от меня самого.

— Это выглядит так, будто ты… — она снимает мою руку с её бедра и кладёт себе на шею, — …показываешь мне… — она снова целует меня, слишком быстро, чтобы это можно было засчитать за настоящий поцелуй, — …что мне нравится… — Она изучает моё лицо, пока её взгляд не встречается с моим. — …что мне нужно знать…

— Я могу это сделать, — соглашаюсь я, кивая, прежде чем она дёргает меня за волосы, заставляя выпрямиться.

— Никаких обязательств, — говорит она, не отрывая взгляда. — Никаких чувств.

— А это что, — спорю я, притягивая её так близко, чтобы она могла ощутить, какое влияние на меня оказывает. — Чувства будут. — Её взгляд опускается на несуществующее пространство между нами, без сомнения, пытаясь разглядеть очертания моего твёрдого члена, который я прижимаю к ней.

— Ты понимаешь, о чём я. — Она смотрит на моё предплечье. Я ослабляю хватку на её шее, понимая, что случайно начал давить большим пальцем на её горло. — Мы останемся…

— Друзьями, — заканчиваю за неё. Слово кажется горьким на моём языке, но я всё равно повторяю его. — Мы будем друзьями, которые доставляют друг другу удовольствие.

— Друзьями, которые пытаются, — поправляет она. — Я не знаю, получится ли у меня… — Её взгляд ускользает от моего, и я использую хватку на её шее, чтобы снова поднять её лицо к себе. — Тебе придётся меня учить.

— Я покажу тебе, — обещаю я. — Я покажу тебе, — повторяю я, прежде чем наконец взять то, чего хотел с момента своего приезда в город.

Я целую Пру так, как она заслуживает, чтобы её целовали. Так, как, я представляю, хочет быть поцелованной такая женщина, как она. Я вкладываю в этот поцелуй каждую крупицу страсти и желания из самых глубин себя. Скольжу языком, управляю ей руками, вознаграждаю её вздохами и стонами, когда она следует моему примеру, — давая ей понять, что я равноправный участник этого процесса.

И, несмотря на её нерешительность, это хорошо. Даже великолепно. Я чувствую то покалывание под кожей, которое действует как сигнал для моего мозга начать снимать одежду, ощущение, которое я раз за разом заставлял себя игнорировать.

И, несмотря на отсутствие опыта, Пру, должно быть, тоже чувствует этот зов.

— Убийца, — предупреждаю я, хватая её за запястье, когда её рука ведёт безнадёжную битву с моей пряжкой ремня. — Прекрати.

— Извини. — Она тяжело дышит, её губы у моего рта, и снова зацепляется мной своей цепкой хваткой сзади на шее. Она вся в нетерпении, прижимает своё бедро к моему и двигает бёдрами так, будто хочет того «большего», за чем я гонялся всю свою взрослую жизнь.