Он тяжело вздыхает, не сдвинувшись ни на йоту. Неужели он не понимает, насколько это нелепо? Где Надя, когда она так нужна? Она бы меня поддержала. Придётся обойтись нашим почти-братом.

— Алекс! — зову я, голос всё ещё срывается от смеха, который я пытаюсь сдержать. — Алекс, иди сюда!

— Что? — Он появляется в дверном проёме, словно ждал вызова, затем подходит и встаёт рядом со мной. — А, здорово, выглядит очень круто, чувак.

Я чуть ли не оглядываюсь в поисках съёмочной группы. Это розыгрыш. Меня разыгрывают.

— Нет! Только не ты!

— А что? — спрашивает Алекс, склонив голову набок, его большие голубые глаза не моргают. — А что с ним не так?

— Да ты, блять, прикалываешься… — фыркаю я. — Мы что, не обсуждали это? Что сказала Сеф?

— Возвращайся к работе, Майло. — Голос Ника грохочет, как гром, а его тяжёлые ботинки с каждым шагом, уносящим его прочь, яростно шаркают по гравию.

— Какого чёрта ты приебался? — спрашивает Алекс, качая головой, его вечно спокойное выражение лица на мгновение искажается. — Ты всё ему испортил.

— Я приебался? Пожалуйста, скажи, что жизнь в маленьком городке не настолько отъела мозги моему брату, что он превратился в какого-то правдорубца о правах мужчин, слушающего подкасты.

— Майло… — Алекс тяжело вздыхает. — Он говорил тебе, почему выбрал название «МУЖЧИН»?

— Нет! — я снова смеюсь, на этот раз с недоверием. — Могу лишь предположить, что это как-то связано с почтением божества, одарившего нас, братьев Каблуковых, таким щедрым наследством. Шутка, как я и предполагал, не заходит.

Алекс с недоверием смотрит то на меня, то на большую красную вывеску.

— Это аббревиатура, идиот.

Лучшее, что выдаёт мой мозг: Много Удивительных Живительных Напитков — что напоминает мне, как звучала моя бабушка по материнской линии, когда раз в год, на Рождество, звонила и пыталась говорить с нами по-английски. Может, название — это странный способ Ника почтить наше наследие.

— Я не…

— Майло, Алекс, Надя и Сеф… Ник даже не вставил туда своё собственное имя; если только не считать, что буква «Н» означает и его, и…

— Ебать, — перебиваю я, запрокидывая голову и щурясь на небо.

— Ага.

— Пиздееец. — Я приседаю на корточки, глаза выхватывают каждую большую красную букву. Я провожу руками по щетине, а затем закрываю лицо. — Я такой мудак. — Я поднимаюсь, поворачиваясь к Алексу, а он, кажется, считает камни между нами, избегая зрительного контакта как чумы. — Почему ты ничего не сказал?

— Я сказал.

— Пиздец, — повторяю я для верности.

— Не твой лучший день…

Я провожу рукой по волосам, дергаю себя за затылок и опускаю руку.

— Что мне делать?

— Ты же знаешь Ника… Наверное, лучше дать ему минутку остынуть. Он…

— В ярости, — заканчиваю я за него, уже кивая.

Алекс качает головой, между бровями проступает морщинка.

— Я хотел сказать, что ему больно.

Точно.

— Он мог бы просто сказать мне! Почему он мне не сказал?

— А ты дал ему возможность?

Я отшатываюсь, уставившись на моего не-брата-брата, словно у него две головы.

— Вы что, все, блять, подсели на терапию, пока меня не было? Почему вы все себя ведёте так…

— Зрело? — Алекс усмехается, защищаясь, выбрасывает руки вверх. — Мы взрослели… а ты?

Он не хотел быть мудаком, говорю я себе, засовывая сжатый кулак в карман джинсов. Такой уж Алекс. Он говорит то, чего мы остальные боимся, потому что не осознаёт, как больно это ранит. То, что затрагивает наши самые глубокие уязвимые места. Правду.

Поникнув головой, я возвращаюсь к работе в кладовой. Я расставляю и перерасставляю, тщательно выравниваю каждый предмет в соответствии с этикетками на полках, пока все коробки не опустеют. Потом я иду за ещё коробками, теми, которые, как нам сказали, можно было сегодня не заносить, и разгружаю их тоже — в надежде, что Ник, возможно, пройдёт мимо и кивнет мне одобрительно.

Но он так и не появился.

Мне удавалось избегать брата до конца дня, пока он не уехал встречать детей из школы. Хотя можно было бы сказать, что это он успешно избегал меня, я в глубине души надеялся, что он зайдёт, чтобы прояснить ситуацию. Или хотя бы посмотреть, как сексуально выглядят полки благодаря мне.

И да, возможно, такая потрясающая организация кладовой была вызвана чувством вины за то, что я высмеял нечто, явно очень для него важное. Но сейчас я уже ничего не могу исправить. Разговор только усугубит неловкость для нас обоих. Нику пришлось бы признать, что его чувства задеты — а это только пристыдило бы его — а мне пришлось бы извиняться — а мне это глубоко неприятно.

Я не мастер выражать сожаление, несмотря на то, что в детстве я был достоин «Оскара» за исполнение извинений. Я часто и сильно обижал своих родителей, взрослея. Ошибки у нашей милой мамочки с папочкой воспринимались почти как уголовные преступления. Что-то вроде того, что вовремя не вынес мусор, случайно разбил стакан, когда мыл посуду, переключил канал, сев на пульт, или не так посмотрел на отца — что измерялось по непредсказуемой шкале.

Неуважение было единственным смертельным грехом в их доме, произвольно определяемым и тиранически наказываемым.

Как следствие, меня заставляли извиняться снова и снова и снова — или сталкиваться с ещё более суровым наказанием. Обычно это были просто дополнительные удары маминой деревянной ложкой, или папиным ремнём… или что похуже, по мере моего взросления.

Теперь я предпочитаю избегать всего этого фарса. В моей версии взрослой жизни ошибки — это частое явление, они поощряются и, блять, празднуются. Половина моей кожи покрыта ими. Половина моей истории ими украшена. А сегодняшняя… ну, сегодняшняя ошибка вряд ли в ближайшее время попадёт в зал славы.

Я работал до тех пор, пока Алекс тоже не решил, что на сегодня хватит, появившись из цеха варки с ярким запахом серы и цитруса. Мы закрылись, попрощались, и я успешно избежал зрительного контакта с вывеской Ника, усевшись в минивэн его жены и уперев лоб в руль.

И тут я заметил его. Шесть бутылок пива без этикеток, которые Ник дал мне передать Тому, всё ещё на пассажирском сиденье. Подарок Ника за мои проступки. Одного пропущенного извинения в один день и так уже слишком. А с Томом столкнуться, безусловно, проще.

Поэтому, вместо того чтобы повернуть налево с подъездной дороги пивоварни, я поворачиваю направо. И полминуты спустя я снова у Уэлчей, уже во второй раз за день. Я хватаю упаковку из шести бутылок, проверяю своё отражение в зеркале заднего вида, поправляю причёску и выпрыгиваю из фургона.

— Здравствуйте, сэр… — киваю я Тому, заметающему пол в проходе с овощами у входа. — Я понял, что забыл оставить это вам ранее. — Поднимаю пиво. — Извините.

Отлично вышло.

— Всё в порядке, я так и думал, что ты вернёшься. Ты ушёл без своих продуктов, — говорит Том, прислоняя метлу к стене и отряхивая руки о джинсы. Он делает полшага, затем резко останавливается, его голова наклоняется, а глаза прищуриваются, глядя на моё лицо. — Ты в порядке, сынок?

Я прочищаю горло, выдавливая улыбку.

— А, да, я в порядке. Длинный день.

Он проходит вокруг задней части комнаты, затем появляется за прилавком.

— Что ж, мы очень благодарны за помощь. Надеюсь, ты не слишком выдохся. — Он ставит на прилавок мою корзинку с утра, а я делаю то же самое с упаковкой пива.

— Нет, нет… — Я снова улыбаюсь, уверенно кивая. — Всё хорошо.

— Благодаря тебе Пру, кажется, уже почти закончила там. У моей жены тоже сегодня спокойный день, так что это помогло. Надеюсь, скоро она снова сможет рисовать. — Он рассеянно ухмыляется, вбивая стоимость двух дюжин яиц. — Как сегодня обстоят дела на пивоварне?

— Хорошо. — Я киваю, хотя чувствую, что лгу. — Да, очень хорошо.

— И она всё ещё должна открыться… Когда это было?

— В последние выходные октября, — отвечаю я. — И да, должно быть так. — Я переминаюсь с пятки на носок, разглядывая гигантскую деревянную стрелку над кассовым аппаратом, которая выглядит как оригинальная деталь. Она выкрашена в смелый красный цвет, и на ней жёлтым винтажным курсивом написано «платите здесь». Вглядевшись, я замечаю ослабленный болт в потолке и проволочную сетку, удерживающую вывеску на месте. — Эта штука держится на честном слове, — говорю я, указывая наверх.