Единственный случай, когда Дар доставил мне радость. Ну вот, увидел же я своими глазами, как Господь забрал несчастную душу в рай в неизречённом милосердии выше справедливости. Я очень сильно порадовался за бедного деда, свечу ему сходил поставить. Пусть ему на лоне Господнем будет лучше — на нашем свете ему точно было плохо.

Но это был совсем другой случай. И совсем другой мёртвый, не из кошмарного сна.

— Скажи, киса, — спросил я шёпотом, — мне ведь надо рассказать Шельду? Про парня-нежить?

— Ау-у! — сказала худенькая и ткнула меня головой в подбородок.

— Наверное, ты права, — сказал я. — Не буду говорить пока. Надо учиться разбираться самому. Не хватать взрослых за рукава. У него и так хлопот полон рот.

Я никому ничего не сказал.

Вставало семейство Шельда поздно. Я уже успел здорово проголодаться, я к тому времени, когда моя новая семья собралась в столовой, обычно уже на втором уроке сидел. А в замке с раннего утра что-то делала только прислуга.

Как тени. Не видно и не слышно.

Тётя Ириса совсем не такая. Когда она прибирается или гремит посудой в кухне — об этом в курсе все обитатели квартиры. И о её мнении по самым разным вопросам, от политики до воспитания детей — тоже все в курсе. И меня она норовила поймать и воспитывать при каждом удобном случае. А тут…

Горничная скользнула со стопкой одежды. И замерла, увидев, что я уже не сплю, а книжку читаю.

— Бельё мессира.

Не глядя. Тихо.

— Спасибо, — сказал я. — Положите сюда, пожалуйста.

Положила и выскользнула бесшумно.

Вчера, за ужином — тени. Сегодня утром те, кто убирает дом — тени. Никто не смотрит, никто не пытается разговаривать. Такие тихие, что в этом есть жуть какая-то.

Вот и на завтрак меня позвал этот… мажордом или кто он тут.

— Завтрак, мессир.

Тихо. В полупоклоне таком. Ни единого лишнего звука.

Они же совершенно обыкновенные люди! Ничего такого особенного я от них не чувствую. Что ж они так себя ведут, будто сами призраки? Это этикет такой? Или они боятся? Или что?

Нет, вообще, конечно, страшно. В чём-то. Всё-таки Пёс Господень, высшая власть, дальше уже Иерарх и сам Господь. Мне-то тоже бывает… страшновато. Но не до такой степени, чтобы вот так… Или им до такой?

Или они просто боятся место потерять, а я себе навыдумывал всякой чуши. Им же тут, наверное, платят как инженерам или чиновникам высокого уровня. И любой будет держаться за такую работу: всё-таки, не камень рубить на морозе, спокойно, уютно и жалованье отличное.

Эти размышления меня настолько успокоили, что я уже совершенно без всякого мандража пришёл в столовую. С худенькой. И сёстры меня немедленно обхихикали.

— Валиен и Ласочка — дружба навек, — выдала Рафка. — Ну всё, папа, теперь Ласка будет к Валиену ходить спать.

Шельд чуть улыбнулся и леди Лирма — тоже.

— К отцу зато приходит Рыжая, — сказала Лекса. — И больше никого не любит.

— Это правда, — сказал я. — Даже здороваться со мной не стала. Ужасно гордая и важная леди.

— А Пушинка, вероятно, отправилась в опасные странствия по чердаку, — сказала леди Лирма. — Я не видела её со вчерашнего дня. Если появится к обеду пыльная, то, видимо, снова охотилась на голубей в сторожевой башне.

— О да, — сказала Рафка. — Мышей в погребе ловить её светлости низко!

Они вроде совершенно непринуждённо болтали о кошках, как будто всё было очень хорошо. Но Шельд мне показался всё-таки встревоженным, мрачным и напряжённым, и я не глазами это видел. Глазами он сидел и пил кавойе без сливок и без сахара, с этой ашурийской пряностью, которая стоит аж десятку за пакетик — острый, горько-сладкий запах.

А вот с точки зрения моего Дара, ему было не по себе. Он наблюдал — и что-то его грызло.

И мне из-за этого толком не завтракалось, хотя подавали воздушные оладьи с ореховым сиропом. В другое время я бы мог их целую кучу слопать.

Шельд высказался, когда уже все доели.

— Сегодня, — сказал он, — придёт мессир Хэтрик, поэтому вам никуда не нужно, девочки. Он поможет тебе отработать формулы призыва малой стражи, Лекса… и Валиена посмотрит.

Это «посмотрит» мне не понравилось до приступа паники. Обычно так говорят про человека, который может решить сделать с тобой что-то предельно неприятное. «Дети, сегодня в школу приедет дантист и вас посмотрит» — и напишет маме записку, что мне надо лечить зуб. Лучше сразу застрелите.

Тем более что сёстры тоже как-то без энтузиазма встретили эту новость. Похоже, мессир Хэтрик, кто бы он ни был, их особенно не восхищал.

— Идите в лабораторию, — сказал Шельд. — Заодно Валиену её покажете. Мессир Хэтрик придёт… — взглянул на шикарный хронометр на золотом браслете, — через четверть часа. Зайдёт ко мне и поднимется туда.

Ну и всё. Он ушёл, леди Лирма улыбнулась, сказала, что к обеду будет что-то вкусненькое, и ушла. А я остался с сёстрами, у которых случилось неважное настроение.

— Ну во-от, — затянула Рафка. — Этот Хэ-этрик… «С одной стороны, с другой стороны…», а потом каждый раз папе говорит: «Девочка безнадёжная»!

— Ну так он эксперт, — фыркнула Лекса. — Ясно, что теперь отец хочет хвастнуть драгоценным Даром Валиена. Так и каждый бы на его месте! Он просто за нас боится, понимаешь? А если впрямь война, а вот случись что-то с отцом — и что с нами будет? На завод работать пойдём, куда-нибудь в военную алхимию — десять лет и морды нет, да?

— Фу-у! — тут же выдала Рафка. — С чего бы?

— С того, что в доме должен быть мужчина. В идеале — чтобы мог передать Дар по наследству, — договаривала Лекса, уже поднимаясь по лестнице. — Вот маме повезло, она вышла замуж за папу. А если бы её не взял одарённый, и хороший дом бы не помог.

— Так женщине нужен не брат, а муж! — хихикнула Рафка. — Нас возьмут, мы кр-расавицы!

То есть они болтали о глупостях, но о каких-то особенно тревожных глупостях. И на верхней площадке лестницы меня вдруг накрыла дичайшая паника. Я вообще не помню, чтобы когда-то чувствовал такой жаркий ужас. Всё внутри меня орало благим матом: туда нельзя! Нельзя туда! Жгло изнутри, горело!

Но как же нельзя, когда надо?

— Ты чего? — спросила Рафка. — Заходи, что ты встал.

Я вдохнул, попытался взять себя в руки, зажмурился — и шагнул за дверь. И стало ещё хуже, совсем паршиво. Я не мог себя заставить открыть глаза. Мне было даже не как курице на кухне — мне было, наверное, как телёнку на бойне!

Меня окружала сплошная смерть, старая, грязная, злая смерть.

Не как на кладбище — там… покой… следы всякого, что уже давно отболело и ушло в небеса. А… я даже не знаю, с чем сравнить. Я такого вообще никогда не чувствовал.

— Очнись, Валиен, — ласково сказала Лекса. — Что с тобой?

Что со мной… я видел молодого мужчину, голого, примотанного к бетонной свае колючей проволокой — и его жгут факелами, тыкают капающим огнём, страшные ожоги… кричит он так… ад…

— Просто глаза открой, — сказала Рафка.

Я открыл — и увидел его голову.

На обычном лабораторном стеллаже, металлическом и стеклянном, среди всякой алхимической посуды, реторт каких-то, пустых колб и колб, в которых было что-то под залитыми сургучом пробками, на подставке из чёрного тусклого дерева лежала высушенная голова мертвеца в сморщенной потемневшей коже. Глаза высохли в глазницах, а волосы уцелели. Опалённые с одной стороны.

И особый кошмар — что его самого, мёртвого, я тоже смутно, но чувствовал. Будто он всё ещё где-то горел — и от головы тянуло страшным теплом.

— Кто это? — спросил я сипло. Еле выговорил.

— Да не знаю, — очень легко сказала Рафка. — Мы не проходили ещё.

— Это для каких-то сложных обрядов, — сказала Лекса. — Тебя, наверное, будут учить, а нас — вряд ли. Мы же без Дара.

Для обрядов, подумал я. Ничего себе обряды.

Но я уже немного опомнился. Продышался немного, взгляд сфокусировался — и стало можно думать.

Вообще-то я алхимические лаборатории видел же. Даже у нас в школе была кое-какая, хоть и не слишком современная и шикарная. И я понимаю, что такое эти стекляшки, ёмкости с разными веществами, спиртовки и горелки для нагревания, всякие сложные штуки для выпаривания, для конденсации… И вот оно всё, оборудование для алхимических опытов.