Вибрация не прекращалась. Мембрана стонала.

— Протокол Шрёдингера все еще активен! — крикнула Марго. — Нам нужно нейтрализовать квантовую неопределенность!

Она посмотрела на своего кота. Шрёдингер смотрел на нее с выражением превосходства.

— Даже не уговаривайте, — предвосхитил ее просьбу кот, с недоверием смотря на происходящее безумие. — Не по чину мне лапки во всякой гадости пачкать!

— Я знаю, что это не императорское дело, — быстро прошептала ему Марго. — Но если ты сейчас мне не поможешь, твой шикарный лоток провалится в гигантскую черную дыру, и мы все вместе с ним. Иди туда и делай то, что коты делают лучше всего.

Она размахнулась и бросила кота прямо на свежезастывший, пружинящий серый шов, висящий между двумя мирами.

Шрёдингер приземлился на все четыре лапы. Поверхность под ним угрожающе дрожала от напряжения целых вселенных. Кот огляделся, понюхал мембрану, брезгливо дернул хвостом.

А затем он сделал то, что умеют только коты.

Он подогнул лапы, свернулся идеальным калачиком прямо в эпицентре космологического разлома, положил голову на хвост... и уснул.

В ту же секунду вибрация прекратилась.

Кот, находящийся в состоянии абсолютного покоя, стал идеальным якорем реальности. Его полная, тотальная, квантовая отстраненность от проблем мироздания сработала как идеальный стабилизатор. Противоречие было погашено пушистым цинизмом.

Небо перестало сыпать бюрократами. Гудение Изомера перешло в спокойное мурлыканье. Свечение стабилизировалось. Трещина была заделана надежным, гибким деформационным швом.

Над краем бездны повисла тишина.

Гавриил-Севен опустил руки. Его безупречный костюм был помят, а галстук съехал набок. Он достал свой золотой планшет, что-то быстро набрал и сглотнул.

— Показатели... в норме. Коэффициент структурной целостности — 99.8%. Амортизатор функционирует.

Архангел посмотрел на Марго с чем-то сродни благоговейному ужасу.

— Вы... применили армированный кот-о-композит и биполярную энергосмесь. Ни один архитектор высших сфер до такого бы не додумался.

«Акт приемки работ подписан,» — прогудел Изомер, и из его центра вылетел светящийся свиток, опустившийся в руки Марго. «Ревизионная комиссия снимает свои претензии. Хорошая работа, коллега».

— И больше без предварительного согласования в мои спальни не вторгаться! — рыкнул Асмодей, обнимая Марго за талию и прижимая к себе. — А теперь проваливайте в свои высшие сферы, пока я не заставил вас убирать за этим животным.

Аудиторы не стали спорить. Гавриил коротко кивнул, куб мигнул, и оба растворились в столбе белого света, оставив после себя лишь легкий запах озона.

Марго стояла на краю обрыва, опираясь на плечо Асмодея. Ее колени дрожали от пережитого адреналина.

Она посмотрела на кота, мирно спящего на деформационном шве мироздания.

— Знаешь, — устало выдохнула она, откидывая голову на грудь владыки ада. — Если мы переживем эту реновацию, я точно напишу диссертацию по метафизическому сопромату.

Асмодей тихо рассмеялся, звук его смеха вибрировал глубоко в груди. Он нежно коснулся губами ее виска.

— Ты напишешь ее, Маргарита. И я лично заставлю всех демонов ада и ангелов рая выучить ее наизусть. Но сначала... я думаю, мы остановились на самом интересном месте, прежде чем нас прервали.

И, подхватив уставшую, перемазанную магической строительной пылью Марго на руки, владыка искушений шагнул в портал, унося ее обратно в тишину своих покоев, подальше от смет, инспекторов и рушащихся измерений.

Стены из черного мрамора плыли мимо, отражая холодные звезды на потолке. Грохот рушащихся миров, крики падающих душ, стерильный свет аудиторов — все это осталось там, за гранью реальности, за заделанной трещиной в мироздании. Здесь, в тишине и полумраке, были только он и она.

Асмодей опустил ее на мягкий ковер перед креслами. Марго стояла, слегка покачиваясь. Адреналин отступал, оставляя после себя гулкую, свинцовую усталость. Она чувствовала себя так, будто не просто спасла вселенную, а еще и сдала после этого три экзамена и разгрузила вагон с цементом.

— У тебя… — его голос был хриплым. Он протянул руку и осторожно, кончиком пальца, стер с ее щеки серебристую пылинку. — Космическая пыль, остатки от аннигиляции. Тебе идет.

Марго посмотрела на него. В его глазах, снова ставших темными, почти черными, больше не было пламени владыки ада. В них было что-то другое... восхищение, удивление и еще что-то теплое, пугающее и притягательное одновременно.

— Я никогда не видел, чтобы кто-то приказывал архангелу и заставлял его работать сверхурочно, — тихо сказал он. — Ты посмотрела на прореху в ткани реальности и отнеслась к ней как к протекающей трубе в ванной.

— Любая проблема — это просто техническое задание, — пробормотала она, чувствуя, как щеки заливает румянец. — Нужно просто правильно определить материалы и рассчитать нагрузки.

— Ты рассчитала нагрузки на все мироздание, Марго, — он шагнул ближе, и его руки снова легли ей на талию, на этот раз нежно, почти невесомо. — Ты взяла хаос, которому миллиарды лет, и залатала его смесью из полыни, кота и такой-то матери. После такого заставить какого-то Бориса Аркадьевича съесть его смету на мрамор будет для тебя детской забавой.

Она усмехнулась, но смех получился дрожащим.

— Ты не знаешь Бориса Аркадьевича…

— Я знаю тебя, — прервал он ее, и его взгляд стал серьезным. — Я думал, я призвал архитектора. Но я ошибся. Я призвал силу природы. Разрушительную и созидательную одновременно. Я призвал ту, кто способен навести порядок даже в аду.

Он наклонился, и на этот раз не было ни вибрации телефона, ни вторжения небесной канцелярии. Его губы коснулись ее, и мир окончательно сузился до этого прикосновения. Поцелуй был со вкусом победы и усталости, со вкусом вина из несбывшихся снов и запахом озона на ее щеке. Он был благодарностью и обещанием. Марго ответила ему, вцепившись пальцами в шелк его рубашки, словно боясь, что если она его отпустит, то просто рассыплется на атомы от перенапряжения.

Это был долгий поцелуй, который говорил больше, чем любые слова. Он говорил: «Мы сделали это». Он говорил: «Мы — вместе», и еще он шептал: «Это только начало».

Спустя несколько часов земного времени, когда Марго открыла глаза, она лежала в огромной кровати под балдахином из ткани, похожей на застывший дым. Простыни были прохладными, как шелк, и пахли чем-то неуловимым — ночным ветром и сандалом. Она была одна. В комнате царил покой и полумрак, который создавали тяжелые бархатные шторы, задернутые на окне, выходящем на огненные пейзажи.