— А ну, встали! — прикрикнула она, но никто даже не пошевелился.

Она подошла к ближайшему черту, который сидел, обняв колени, и безучастно смотрел на недостроенную стену.

— Ты! Рогатый! Чего сидишь? У тебя вон тот камень криво лежит! На три миллиметра! Это что за халтура? Ты думаешь, я не вижу? У меня глаз-алмаз! Я кривизну забора за километр вижу!

Черт лениво моргнул.

Баба Нина не унималась. Она ткнула его пальцем в бок.

— И раствор у тебя жидкий! Как кисель! Разворовали цемент, поди? Знаю я вас, строителей! Все на сторону тащите! А потом дома рушатся! Ты хочешь, чтобы этот ваш ад развалился? А? Я на тебя жалобу напишу! Главному вашему!

Черт недовольно зарычал. Не яростно, как обычно, а раздраженно. Как человек, которого будят в шесть утра в выходной.

Бабка переключилась на другого.

— А ты, хвостатый! Пылищу развел! Кто так работает? Сначала смочить надо было! А теперь дыши тут вашими миазмами! У меня от вашей пыли рассада на подоконнике чахнет!

Она прошлась по всему замершему коллективу, как ураган. Она придиралась ко всему: к цвету обсидиана («слишком мрачный, депрессивный, надо было в цветочек»), к качеству бетона («пористый, на морозе треснет»), к рогам демонов («нечищеные, в перхоти»). Ее голос, пронзительный и неумолимый, сверлил мозг. Она не использовала магию. Она использовала нечто гораздо более древнее и мощное — силу бытового, мелочного, невыносимого занудства.

И это сработало.

Магия Бельфегора питалась апатией и безволием. Она не была рассчитана на противодействие. А баба Нина генерировала совершенно иную эмоцию — раздражение. Глухое, зудящее, нарастающее раздражение.

Черти начали шевелиться. Они рычали, но уже не от ярости, а от злости на эту невозможную старуху. Один из них не выдержал, вскочил, схватил плиту обсидиана и с силой впечатал ее в стену, лишь бы она замолчала.

— Во! — одобрила бабка. — Можешь, когда хочешь! Только шов подровняй, криворукий!

У другого черта задергался глаз. Он вскочил и принялся с остервенением месить раствор, бормоча под нос демонические проклятия.

Волна апатии разбивалась о скалу бабкиного характера. Раздражение перерастало в злость, злость — в привычную ярость. И вот уже вся бригада снова работала, но теперь их мотивировала не награда, а отчаянное желание сделать все идеально, чтобы эта невыносимая земная женщина наконец-то от них отстала.

Марго почувствовала, как к ней возвращаются силы. Липкий туман в голове рассеивался, уступая место ясному, холодному гневу. Она посмотрела на свою бабушку, которая теперь учила Лилит, как правильно подметать, «чтобы пыль столбом не стояла», и рассмеялась.

— Она… она только что победила демона лени с помощью ворчания, — прошептала она Асмодею, который тоже приходил в себя.

— Я говорил, что она — самая могущественная ведьма, которую я встречал, — ответил он с глубочайшим уважением.

Строительство было завершено в рекордные сроки. «Центр первичной регистрации уныния», или, как его прозвали черти, «Бабкин-Хаус», стоял во всем своем серо-черном великолепии.

Марго стояла перед входом, рядом со своей командой. Напротив, на своей стороне болота, собралась вся клика Бельфегора, предвкушая провал.

— Время приемо-сдаточных испытаний, — торжественно объявила Марго. — Нам нужен доброволец.

Асмодей щелкнул пальцами. Перед ними из воздуха соткалась полупрозрачная, дрожащая фигура. Это была душа типичного офисного планктона, грешившего не злодействами, а тотальным безразличием ко всему. Он провел свою жизнь, перекладывая бумажки и прокрастинируя. Идеальный кандидат.

— Запускайте, — скомандовала Марго.

Двери открылись, и душу втянуло внутрь. На огромном кристалле, который Лилит установила над входом в качестве информационного табло, появилось изображение из тестовой ячейки. Грешник сидел перед темным экраном. Ему было поручено отсортировать библиотеку Ватикана в алфавитном порядке по именам авторов. Экран вспыхнул.

Все замерли в ожидании.

Все взгляды были прикованы к огромному кристаллу. На нем, как в реалити-шоу, разворачивалась драма одной отдельно взятой души. Душа, некогда принадлежавшая системному администратору по имени Валерий, сидела в серой кабинке. Перед ним на мониторе висела задача: «Провести инвентаризацию всех обещаний, данных политиками за всю историю человечества, и классифицировать их по степени лицемерия». Рядом медленно ползла строка загрузки с надписью «Индексация архивов».

Первые пятнадцать минут ничего не происходило. Валерий сидел неподвижно, глядя на экран с тем же выражением лица, с каким он смотрел на монитор последние тридцать лет своей жизни. Выражением полного, тотального, профессионального безразличия.

Бельфегор, наблюдавший за сценой со своего трона на той стороне болота, самодовольно хмыкнул.

— И это все? — его ленивый голос разнесся над топью. — Вы построили ему офис. Поздравляю. Он и так всю жизнь провел в офисе. Вы не наказываете его, вы вернули его в естественную среду обитания!

Марго стиснула зубы. Демон был прав. Система работала не так, как она планировала. Она была слишком логична, слишком предсказуема. Для души, привыкшей к монотонной и бессмысленной работе, это не было пыткой. Это было вторником.

На экране всплыло первое уведомление: «Ваша одноклассница, которую вы тайно любили, только что отпраздновала золотую свадьбу. У нее двенадцать внуков, и все они гении».

Валерий даже не моргнул. Он просто подвинул воображаемую мышку, пытаясь закрыть окно, а когда это не получилось, просто перестал обращать на него внимание. Он был мастером игнорирования всплывающих окон.

— Провал, — констатировала Лилит с плохо скрываемым злорадством. — Твоя фабрика производит не страдание, а скуку. Скука, дорогуша, это вотчина Бельфегора. Ты проиграла ему на его же поле.

Марго чувствовала, как земля уходит из-под ног. Ее проект, ее гениальный план, ее выстраданная концепция — все рушилось из-за какого-то равнодушного сисадмина. Она просчитала все: эргономику, психологию, логистику, но не учла одного — иммунитет, выработанный десятилетиями офисного рабства.

Именно в этот момент отчаяния за спиной Марго что-то мягко кашлянуло. Не человеческий кашель, а скорее тихий, требовательный звук, который издают, когда хотят привлечь внимание, не создавая лишнего шума.

Марго обернулась.

Прямо за ней, посреди выжженной адской земли, сидел Шрёдингер. Он был идеально чист, ни пылинки, ни пятнышка пепла на его лоснящейся шерсти. Он сидел с видом абсолютного достоинства, обернув хвост вокруг лап, и смотрел на Марго своими огромными, изумрудно-зелеными глазами. В его взгляде читалось: «Ну и бардак вы тут развели. И где, я вас спрашиваю, моя миска?»