Марго посмотрела на застывшего Асмодея. На его лице был отпечаток боли, унижения, ярости. Живой боли. Той самой, которую Тео считал ошибкой.

В этот момент она поняла. Спорить с логикой Тео было бесполезно. Он оперировал цифрами, вероятностями, чистыми понятиями. Он никогда не поймет иррациональность. Он никогда не поймет, почему право на ошибку важнее совершенства. Почему грязь, боль и хаос могут быть частью любви.

Ей нужна была не логика. Ей нужен был взрыв.

Взрыв такой силы, такой необузданной, дикой, неидеальной эмоции, чтобы его системы просто не смогли ее обработать.

Ее взгляд упал на замершего Асмодея. Она посмотрела на его лицо, на его тело, еще сохранившее отпечаток силы, пусть и скованной. На его губы, которые когда-то шептали ей самые грязные обещания, а теперь были неподвижны.

Марго медленно вытащила из рюкзака Бомбу Асимметрии.

Она пульсировала в ее руках, отдавая тепло, пахнущее четверговой солью и кровью Асмодея.

— Тео, — Марго сделала еще один шаг, сокращая расстояние. — Ты говоришь об идеальной любви, но ты не понимаешь, что делает любовь НАСТОЯЩЕЙ. Это не стерильность. Это грязь, пот, боль... Это хаос, который мы создаем вместе, пытаясь построить что-то из ничего!

Тео остановился в нескольких шагах от нее. Его улыбка чуть дрогнула.

— Я не понимаю, Марго. Ты говоришь об ошибках, как о достоинстве. Это нелогично.

— Конечно, нелогично! — крикнула Марго. — И знаешь что? Иногда нелогичное спасает мир!

Она рванула к застывшему Асмодею.

Тео, наконец, почувствовал что-то неладное. Его глаза сузились.

— Неподчинение. Активирован протокол изоляции...

Но было поздно.

Марго подскочила к Асмодею. Без лишних слов, без нежности, она прижала Бомбу Асимметрии к его груди, прямо поверх обгоревшей фланелевой рубашки.

Затем, не отрывая взгляда от Тео, она схватила лицо Асмодея двумя руками. Ее пальцы впились в его щеки, в его неподвижные, восковые черты.

И она поцеловала его.

Это не был поцелуй любви из романтического фильма. Это был поцелуй дикости, отчаяния и первобытной жажды жизни. Марго впилась в его губы, холодные и мертвые, всем своим существом. Она вложила в этот поцелуй всю свою ярость, свою боль за него, свою любовь к их грязному, несовершенному прошлому, свое отвращение к стерильной "идеальности" Тео.

Это был акт неидеального единения. Она вливала свою живую, хаотичную энергию в его застывшую, но все еще чувствующую оболочку. Она рвала на части тонкую пленку стазиса силой своей неприкрытой, яростной страсти.

Сфера Асимметрии, прижатая к груди Асмодея, начала вибрировать, издавая низкий, утробный гул. Она резонировала с этим неуправляемым выбросом эмоций.

Тео застыл, наблюдая. В его глазах впервые за много лет промелькнула растерянность. Он не мог классифицировать то, что видел. Гнев? Ярость? Отчаяние? Любовь? Все это было смешано в единый, неразборчивый, "грязный" акт. Это было нелогично. Это было отвратительно. Это было прекрасно.

Вдруг глаза Асмодея вспыхнули. Сначала тускло, потом все ярче. Статическая оболочка вокруг него затрещала. Его тело, застывшее в гримасе боли, начало вибрировать в такт с бомбой. Из его губ, сквозь поцелуй Марго, вырвался низкий, гортанный рык — уже нечеловеческий, а демонический.

Связь между ними вспыхнула. Марго чувствовала, как ее собственная энергия смешивается с его скованной, но пробуждающейся силой. Это был не чистый свет и не чистая тьма. Это был сумасшедший, опасный, пульсирующий поток. Пот, слезы, отчаянное биение двух сердец, сквозь которые рвалась древняя магия и необузданная человечность.

Стазис Асмодея разлетелся на тысячи осколков сияющего света.

Он рухнул на колени, тяжело дыша, его человеческое тело дрожало, но в глазах горел черный, яростный огонь владыки ада. Его губы были разбиты, на них была кровь Марго и его собственная. Он оперся на нее, хватая ее за плечи, и она почувствовала прикосновение его горячего, влажного языка — грубое, но невыносимо живое.

Бомба Асимметрии вырвалась из ее рук и зависла в воздухе между ними, пульсируя кроваво-багровым светом. Из нее вырвались невидимые волны.

По тронному залу пронесся звук, похожий на предсмертный хрип гигантского существа.

Первая трещина появилась на одной из идеальных белых колонн. Тонкая, едва заметная линия, которая тут же начала разрастаться, ветвясь, как паутина.

Тео вскрикнул. Впервые его лицо исказилось от настоящего ужаса.

— Нет! Невозможно! Моя симметрия... Моя идеальная геометрия!

Трещины множились. Они ползли по полу, по стенам, по потолку, разрывая идеальные линии. Зеркальный пол вскрылся, обнажая не полированный мрамор, а грубый, щербатый базальт. С потолка, сквозь сияние, посыпалась пыль. Музыка начала сбоить, превращаясь в какофонию искаженных звуков.

Воздух в тронном зале загустел, наполнился запахом серы, жженого металла, пыли, пота и чего-то очень грязного, земного.

Симметрия рушилась. Вместо безупречных линий появились тени. Неравномерные, живые тени, искажающие перспективу.

Асмодей, все еще тяжело дыша, поднял голову. Он посмотрел на Марго, и в его глазах читалось дикое, яростное, грязное обещание.

— Ты разрушила мой тюремный мир, — прохрипел он. — А теперь... теперь я разрушу его.

Тронный зал умирал, и эта смерть была самым прекрасным зрелищем, которое Марго когда-либо видела.

Бомба Асимметрии, созданная в старом чугунном котле из слез древнего левиафана, четверговой соли и кровоточащего человеческого отчаяния, не взорвалась огнем или шрапнелью. Она взорвалась вероятностью. Волны густого, багрового парадокса расходились от места, где Марго прижимала к себе Асмодея, и там, где эта волна касалась идеальной белизны Тео, реальность давала сбой.

Безупречные, уходящие в бесконечность колонны, лишенные теней и изъянов, вдруг начали искривляться. Архитектурный фрактал, на котором держался этот стерильный мир, закричал скрежетом рвущегося металла и трескающегося камня. Прямые углы сгибались под невозможными градусами, превращаясь в спирали Мёбиуса. Зеркальный пол пошел пузырями, из которых с влажным чавканьем начала проступать первородная, горячая магма и грубый, шершавый базальт.

Система пыталась компенсировать урон. С потолка ударили десятки лучей корректирующего света, голографические интерфейсы вспыхивали тысячами окон с сообщениями об ошибках:

«Критический сбой геометрии!»

«Обнаружена нерациональная переменная: [СТРАСТЬ]. Файл не найден».

«Ошибка ядра: попытка деления на ноль через эмоцию».

Но алгоритмы сгорали быстрее, чем успевали диагностировать проблему. Вирус непредсказуемости, усиленный поцелуем — актом чистой, хаотичной, не просчитываемой человеческой и демонической воли, — сожрал центральный сервер.

Асмодей, все еще стоявший на коленях, зарычал. Это был уже не хрип больного радикулитом мужчины в вытянутых трениках. Это был звук, от которого содрогались тектонические плиты.