— Значит, переворот, говоришь... — старушка пожевала губами, затем воткнула швабру в землю. — Ну, ждите здесь.

Она вышла из теплицы, оставив Асмодея в состоянии тяжелейшего когнитивного диссонанса.

— Марго, — прошипел он, — зачем ты притащила меня к этой безумной старухе, которая тычет в меня деревянной палкой? Я убью ее. Как только восстановлю силы, я лично прослежу, чтобы ее котел подогревался на медленном огне... Апчхи!

Он чихнул так сильно, что едва не упал обратно в грядку.

— Будьте здоровы, — ехидно сказал кот. — Кажется, береза за окном только что зацвела. Пыльца, ваше темнейшество. Владыка ада повержен деревом, как поэтично.

Через две минуты баба Нина вернулась. В руках она несла свернутый ком одежды. С размаху она бросила это прямо в лицо Асмодею. Тот рефлекторно поймал сверток.

Это были синие спортивные штаны с отвисшими коленками, выцветшая фланелевая рубашка в клетку и пара стоптанных резиновых сапог 45-го размера.

Следом в землю рядом с ногой Асмодея со свистом воткнулась штыковая лопата. Черенок угрожающе завибрировал.

Асмодей поднял на бабу Нину взгляд, полный немого, священного ужаса. Он держал штаны так, словно это был отравленный артефакт.

— Что... это? — прошептал он.

Баба Нина уперла руки в бока.

— Свергли? — философски спросила она. — Бывает, дело житейское, а картошка сама себя не выкопает.

— Я... копать? — Асмодей перевел взгляд с лопаты на Марго, ища поддержки. — Я повелевал легионами! Я возводил города из пепла! Я...

— Балбес, который который всё потерял. Теперь ты на моей территории, касатик, — отрезала баба Нина. — И здесь правила простые: кто не работает, тот не ест борщ. А борщ у меня сегодня с пампушками и чесноком. Переодевайся, пока не околел, и марш на огород. Ряд от забора и до обеда. А ты, — она ткнула пальцем в кота, — мышей ловить умеешь?

— Я могу отправить их в суперпозицию, — гордо ответил Шрёдингер.

— Сойдет. Маргарита, марш в дом, чайник ставить. Будем думать, как твоего идеального хахаля на место ставить. Ишь чего удумал — геометрию в аду наводить! Тьфу, срамота.

Асмодей, все еще сжимая в руках синие треники, обреченно посмотрел на серое небо сквозь дыру в пленке. Идеальный мир Тео вдруг показался ему не таким уж и плохим вариантом. Там хотя бы не заставляли копать картошку.

Владыка преисподней, повелитель легионов, архитектор кошмаров и творец первородного пламени стоял на коленях в грязи.

Точнее, он стоял на одном колене, потому что второе предательски хрустнуло минут сорок назад и теперь пульсировало тупой, ноющей болью, незнакомой ему за все тысячелетия существования. На нем были те самые синие треники с вытянутыми коленками и фланелевая рубашка, которая пахла нафталином и чьей-то давно забытой дачной юностью.

Асмодей с ненавистью посмотрел на штыковую лопату. Орудие пыток. Этот кусок ржавого металла на деревянной палке оказался куда более жестоким изобретением, чем знаменитые «Испанские сапоги» или дыбы восьмого круга.

Он вонзил лопату в землю, наступил на нее стоптанным резиновым сапогом и попытался вывернуть пласт влажной, тяжелой почвы. Земля поддалась, но вместе с ней, казалось, разорвалась пополам его спина. Острая, пронзительная вспышка боли прострелила от поясницы до самого затылка. Асмодей издал сдавленный рык, выронил лопату и согнулся пополам, хватаясь за поясницу.

— Радикулит, ваше темнейшество, — меланхолично раздался голос с забора. Шрёдингер сидел на покосившейся деревянной перекладине и увлеченно вылизывал лапу. — Классика жанра. Смертные называют это «расплатой за прямохождение», а я бы назвал это расплатой за отсутствие портативной магии.

— Заткнись, блохастый парадокс, — прохрипел Асмодей, пытаясь разогнуться.

Он тяжело задышал. Воздух со свистом вырывался из его легких. И тут произошло нечто совершенно унизительное: в носу засвербело, глаза заслезились, и князь тьмы выдал такой оглушительный чих, что с ближайшей березы осыпались сережки.

Пыльца. Жалкая, микроскопическая желтая пыльца заставляла его, того, кто дышал пеплом вулканов, утирать нос рукавом фланелевой рубашки.

Но самым странным было другое ощущение. Где-то в районе желудка образовалась пустая, сосущая черная дыра. Она сводила живот судорогой, заставляя мысли путаться. Асмодей никогда не ел ради выживания. В аду он мог вкушать амброзию, пить нектар или кровь врагов исключительно ради эстетики и вкуса. Сейчас же он поймал себя на мысли, что готов убить за кусок хлеба, любого. Даже того, что баба Нина бросала курам.

— Хватит с тебя, землекоп, — раздался мягкий голос.

Марго подошла к нему по тропинке. На ней были старые джинсы и растянутый свитер крупной вязки. В лучах заходящего деревенского солнца, без адского макияжа и строгих архитектурных костюмов, она выглядела до щемящего сердца... настоящей.

Она забрала у него лопату и мягко взяла за запястье.

— Пойдем на веранду. Баба Нина ушла к соседке за самогоном — сказала, что без «тяжелой артиллерии» планы по свержению идеального императора не строятся.

Асмодей хотел гордо вырвать руку и заявить, что он не нуждается в жалости, но вместо этого послушно поплелся за ней, прихрамывая и морщась на каждом шагу. Его тело было сплошным кровоточащим компромиссом между гравитацией и отсутствием бессмертия.

На летней веранде пахло сушеным укропом, старым деревом и пылью. Марго усадила его на скрипучий табурет, а сама принесла таз с теплой водой, кусок хозяйственного мыла, перекись водорода и бинты.

Она села напротив него на корточки и потянула к себе его руки.

Асмодей рефлекторно попытался сжать кулаки, пряча ладони. Ему было стыдно. Ему, чьи руки были созданы для того, чтобы держать скипетр власти и ласкать самых красивых женщин всех миров, теперь было стыдно показать содранную в кровь, покрытую лопнувшими мозолями и въевшейся землей кожу.

— Не дури, — тихо сказала Марго, разжимая его пальцы.

Она опустила его ладони в теплую воду. Вода мгновенно помутнела. Марго взяла мыло и начала осторожно, круговыми движениями промывать раны. Ее прикосновения были уверенными, но невероятно бережными.

Асмодей смотрел на ее склоненную голову. Раньше их связь всегда строилась на искрящемся, опасном напряжении. Это была страсть, замешанная на магии, власти и адреналине. Он был недосягаемым владыкой, она — дерзким архитектором. Но сейчас... сейчас магии не было. Не было ореола власти. Был только уставший, сломанный мужчина в чужой одежде и женщина, которая смывала грязь с его ран.

Перекись зашипела, белой пеной вскипая на содранной коже. Асмодей резко втянул воздух сквозь зубы.

— Больно? — Марго подняла на него глаза. В них не было насмешки или снисхождения. Только глубокое, тихое понимание.

— Терпимо, — солгал он, хотя на глаза навернулись предательские слезы. Человеческие болевые рецепторы работали на совершенно варварских частотах.

— Знаешь, — она аккуратно промокнула его руки чистым полотенцем и начала наносить мазь, которая пахла хвоей и ментолом, — Тео всегда считал, что уязвимость — это порок. Ошибка в расчетах. Он говорил, что если устранить возможность физической и эмоциональной боли, останется только чистая любовь.

— Он идиот, — хрипло отозвался Асмодей. Он смотрел, как она заматывает его ладонь белым бинтом. — Без боли нет контраста. Если ты не знаешь, каково это — сдирать кожу до мяса, ты никогда не оценишь, как нежны чьи-то руки, когда они тебя лечат.

Марго замерла. Она медленно подняла взгляд. Между ними повисла густая, осязаемая тишина. В ней не было искр заклинаний, но было нечто гораздо более сильное. Гравитация двух душ, которые впервые увидели друг друга без защитных барьеров из сарказма и магии.