— Вы умеете делать концептуальные бомбы из артефактов мироздания? — саркастично выгнул бровь Асмодей.

Баба Нина достала из кармана халата папиросу «Беломорканал», чиркнула спичкой и глубоко затянулась.

— Я, касатик, в девяностые годы мужу-алкоголику запой заговаривала так, что он от одного вида водки стихи Пушкина начинал читать. А уж вашу каплю как-нибудь упакуем. Пошли во двор, котел стынет.

***

Ночь над деревней висела густая, беззвездная. Во дворе, под навесом из шифера, стоял массивный чугунный котел, под которым уже весело трещали березовые поленья.

Процесс напоминал сюрреалистический симбиоз шабаша ведьм и лабораторной работы по квантовой физике.

Шрёдингер, надев на нос крошечные пенсне, сидел на поленнице и зачитывал инструкции из тяжеленного фолианта по алхимии вероятностей, периодически прерываясь на то, чтобы вылизать лапу.

— Так, — командовал кот, — основа должна быть вязкой, но податливой. Глина с перекрестка четырех дорог. Закидывайте.

Баба Нина бросила в кипящее варево ком серой глины. Вода в котле зашипела и окрасилась в болотный цвет.

— Теперь связующий элемент. Четверговая соль! — скомандовала старушка, доставая из бездонных карманов холщовый мешочек. — Она любую жесткую магию в труху превращает. Бесы от нее всегда чесались, а уж этот ваш белобрысый император и подавно облезет.

Она щедро сыпанула в котел черную, запеченную в печи соль. Над варевом поднялся столп зеленоватого пара.

— Теперь самое сложное, — Шрёдингер захлопнул книгу. — Слеза Левиафана не вступит в реакцию с материей, пока мы не дадим ей катализатор. Эмоциональный якорь.

— Какой еще якорь? — нахмурилась Марго.

— Артефакт должен понять, что именно он должен разрушить, — пояснил кот. — Тео построил свой мир на отрицании боли, уязвимости и страданий. Он хочет стерильного счастья. Значит, катализатором должен стать абсолютный антипод. Чистая, концентрированная, человеческая боль. Не физическая, душевная — осознание собственной ничтожности, потери и отчаяния.

Все посмотрели на Асмодея.

Бывший владыка ада стоял в стороне, кутаясь во фланелевую рубашку. Ему было холодно. Его спина ныла. Его гордость была растоптана в грязь. Он, правивший адом тысячелетиями, теперь был жалким куском мяса, зависящим от кухонной магии бабки с папиросой.

— Я понял, — тихо сказал Асмодей.

Он подошел к котлу. Жар лизнул его лицо, заставив прищуриться. Он посмотрел на Марго. В ее глазах была тревога. Она понимала, что он должен сейчас сделать, и ей было больно за него.

— Дай нож, — хрипло попросил он бабу Нину.

Она молча протянула ему старый, с деревянной ручкой ножик для чистки картошки.

Асмодей засучил рукав рубашки. Он не стал резать ладонь — там и так живого места не было от мозолей. Он приставил лезвие к предплечью.

Ему нужно было вспомнить. Вспомнить момент, когда цепи света сковали его. Вспомнить лицо Тео, смотрящего на Марго так, словно она была трофеем, который нужно поместить в стеклянную банку.

Но это была злость, а нужна была боль.

Асмодей закрыл глаза. Он погрузился в ту сосущую пустоту, которая образовалась внутри него после потери магии. Он вспомнил, как сегодня утром не смог зажечь даже крошечную искру. Как его великое, устрашающее имя стало пустым звуком. Он был никем. Он был смертным, который скоро состарится, покроется морщинами и умрет, сгнив в земле. А Тео, бессмертный, безупречный Тео, останется с Марго навсегда в своем вечном, стерильном мире.

Эта мысль ударила его под дых. Страх потерять ее, смешанный с абсолютным бессилием. Тошнотворная, липкая, человеческая уязвимость.

Асмодей стиснул зубы и полоснул ножом по коже.

Кровь — уже не черная, демоническая, а густая, ярко-алая, человеческая — выступила на порезе.

Вместе с кровью в эту рану вылилась вся его боль. Отчаяние низвергнутого короля.

Он протянул руку над котлом.

Одна тяжелая, багровая капля сорвалась с его запястья и полетела вниз.

— Давай! — рявкнул он Марго.

Марго разжала пальцы, и сфера со Слезой Левиафана упала вслед за каплей крови прямо в кипящее варево глины и четверговой соли.

Звука не было. Был только мощный, сбивающий с ног толчок плотного воздуха. Марго отбросило назад, и она упала бы в траву, если бы Асмодей не успел поймать ее здоровой рукой, прижав к себе.

Над котлом повисла абсолютная, вакуумная тишина. Дым втянулся обратно. Огонь под чугуном мгновенно погас, покрывшись слоем сизого инея.

Баба Нина осторожно заглянула внутрь и удовлетворенно крякнула.

— Готово. Вынимай, Маргарита. Твой чертеж — тебе и в руки брать.

Марго выпуталась из объятий Асмодея и подошла к котлу.

На дне, среди остывшей серой жижи, лежал предмет.

Он не имел определенной формы. С одного ракурса он казался идеальным кубом, но стоило моргнуть, как он превращался в скрученную спираль Мёбиуса, пульсирующую темно-багровым светом — цветом крови и боли Асмодея. Предмет был теплым, как живое сердце, и от него исходила аура такого плотного, концентрированного неповиновения, что даже воздух вокруг него, казалось, искривлялся.

Это была Бомба Асимметрии. Абсолютный архитектурный парадокс, слепленный из слез морского чудовища, деревенской соли и разбитого сердца князя тьмы.

— Ну что, господа заговорщики, — произнес Шрёдингер, спрыгивая с поленницы и поправляя усы. — У нас есть оружие. Осталось только доставить эту посылочку прямо на стол императору Тео. Надеюсь, он любит распаковывать подарки, которые нарушают законы физики.

Переход обратно в Лимб ощущался так, словно их с размаху окунули в чан с ледяной хлоркой.

Никакого рева пламени. Никакого запаха серы, жженого сахара, пота или крови. Портал, который Шрёдингер с невероятным усилием прогрыз в ткани реальности, используя нестабильную энергию Бомбы Асимметрии, с тихим, вежливым звуком схлопнулся за их спинами.

Марго зажмурилась от невыносимо яркого света. Когда она открыла глаза, ее желудок сделал кульбит.

Они стояли в коридоре, который не имел конца. Он был ослепительно, хирургически белым. Стены, пол и потолок сливались в единое, пугающе ровное пространство, лишенное углов, плинтусов или стыков. Воздух здесь был отфильтрован до такой степени, что дышать им было тяжело — он казался пустым, мертвым, лишенным даже микроскопической пылинки. Температура составляла ровно двадцать один с половиной градус по Цельсию. Влажность — ровно сорок процентов.

Где-то на грани восприятия играла приглушенная, бесконечно закольцованная мелодия — гладкий, лишенный синкоп эмбиент, от которого через минуту начинали ныть зубы.

— Добро пожаловать в мой личный ночной кошмар, — прошептала Марго. Как архитектор, она физически чувствовала противоестественность этого места. Отсутствие теней убивало перспективу. Пространство давило на психику своей безупречностью.

Асмодей, стоявший рядом в своих синих трениках и фланелевой рубашке, тяжело оперся о стену. Его лицо приобрело землистый оттенок. Смертное тело бунтовало против стерильности.

— Моя империя... — хрипло выдохнул он. Его голос дрогнул, когда он посмотрел вдоль бесконечного коридора. — Что этот праведный ублюдок сделал с моим домом? Где крюки? Где реки кипящей лавы? Где, во имя бездны, живописные сталагмиты из застывшей боли?!

— Боюсь, ваше темнейшество, сталагмиты не прошли проверку по технике безопасности, — отозвался Шрёдингер. Кот материализовался прямо из воздуха у их ног. На фоне сияющей белизны его шерсть выглядела как оскорбление законов оптики. — Держитесь ближе ко мне. И, ради всего святого, не дышите слишком громко. Мои усы улавливают сканирующие лучи матрицы.