Кухня бабы Нины, освещенная тусклой желтоватой лампочкой Ильича, висящей на перекрученном проводе, стала оперативным штабом сопротивления. На столе, застеленном клеенкой с выцветшими подсолнухами, поверх граненых стаканов, тарелки с нарезанным салом и банки мутного, как утренний туман, самогона, парила голографическая проекция.

Лилит сдержала слово. Чертежи «Нового Лимба», выкраденные из сверхсекретных архивов императора Тео, переливались холодным, мертвенно-синим светом.

Марго стояла над столом, опираясь руками о столешницу, и немигающим взглядом изучала пульсирующие линии. Ее волосы были небрежно собраны в пучок на затылке, на носу сидели очки для черчения, а в глазах горел тот самый маниакальный, пугающий огонь творца, который Асмодей находил дьявольски привлекательным.

Сам бывший владыка ада сидел на табуретке, вытянув гудящие ноги, и маленькими глотками цедил самогон. Напиток обжигал горло, оставляя послевкусие сивушных масел и жженого сахара, но он удивительно хорошо притуплял физическую боль смертного тела. Асмодей наблюдал за Марго. В этом тусклом свете, в старом растянутом свитере, она казалась ему величественнее, чем на базальтовом балконе преисподней.

— Вы только посмотрите на это, — голос Марго прервал тишину, нарушаемую лишь тиканьем ходиков. Она ткнула карандашом в центр голограммы. — Тео — гений. Психопат с комплексом бога, но гений. Он перестроил саму метрику пространства.

— Выглядит как гигантская снежинка, — фыркнул Шрёдингер, вылизывая блюдечко из-под сметаны. — Или как мандала, нарисованная человеком с тяжелой формой обсессивно-компульсивного расстройства. Ни одного кривого угла, ни одной тени. Меня тошнит от одного вида этой геометрии.

— Именно! — Марго возбужденно постучала карандашом по столу. — Это абсолютная, математически безупречная симметрия. Тео устранил все несущие опоры, которые держались на хаосе и дикой магии. Он заменил их векторами света. Каждый блок, каждая улица, каждый уровень Лимба зеркально отражает друг друга. Он создал идеальную, замкнутую систему, где ни один элемент не может сдвинуться без ведома центрального ядра.

— И как нам разрушить то, что безупречно? — мрачно спросил Асмодей, ставя стакан. — Моей силы нет, а даже если бы была... Свет Тео поглощает любое проявление прямого демонического гнева. Я пробовал пробить его щиты. Это как бить кулаком в пуховую подушку, которая в ответ высасывает твою душу.

Марго хищно улыбнулась. В этот момент она сама была похожа на демона.

— Асмодей, мой дорогой, ты мыслишь как воин. Ты хочешь пробить стену тараном. А я — архитектор, и я знаю главный, самый страшный секрет любой идеальной, жесткой конструкции.

Она наклонилась ближе к голограмме, и синие блики заплясали на ее лице.

— Резонанс.

— Резонанс? — баба Нина, до этого молча вязавшая носок в кресле-качалке, подняла брови. — Это как когда солдаты по мосту в ногу идут, а мост потом в реку падает? Нам в школе рассказывали.

— В яблочко, баб Нин! — Марго хлопнула в ладоши. — Мост падает не потому, что солдаты тяжелые. Он падает, потому что их ритм совпадает с собственной частотой колебаний моста. Идеально жесткая конструкция не умеет гнуться. Она не умеет адаптироваться. Если в систему Тео, построенную на абсолютной симметрии и порядке, внести микроскопическую, но бесконечно разрастающуюся ошибку — концентрат непредсказуемости, — эта безупречная геометрия сама разорвет себя на куски.

— Нам нужен вирус, — протянул Шрёдингер, прищурив зеленые глаза. — Архитектурный вирус. Источник чистого, незамутненного хаоса, который мы внедрим в фундамент его матрицы.

— Да. Но где мы возьмем хаос такой плотности? — Марго закусила губу. — Асмодей пуст. Шрёдингер научился искривлять пространство, но его парадоксов не хватит, чтобы заразить целую вселенную. Нам нужен артефакт. Что-то настолько абсурдное и древнее, что алгоритмы Тео просто подавятся, пытаясь это классифицировать.

В этот момент микроволновка марки «Горизонт», стоявшая на подоконнике, издала звук, который она не должна была издавать в принципе. Вместо привычного «дзинь» она утробно зарычала, ее дверца завибрировала, а внутри вспыхнуло фиолетовое сияние.

Баба Нина невозмутимо отложила вязание и потянулась за шваброй.

Асмодей рефлекторно попытался призвать огненный меч, вспомнил, что он теперь человек, тихо выругался и схватил со стола кухонный топорик для мяса.

Из щелей микроволновки повалил густой, пахнущий озоном и жженой бумагой дым. Дверца с щелчком распахнулась.

На стеклянной крутящейся тарелке лежал не кусок размораживающейся курицы. Там покоилась пухлая картонная коробка, обмотанная скотчем. Сверху к ней был степлером прибит толстый файл с документами.

Марго осторожно подошла к подоконнику и двумя пальцами вытянула бумаги.

— «Акт списания материальных ценностей № 666-Б/13», — вслух прочитала она, с трудом разбирая витиеватый почерк, пробивающийся сквозь стандартный печатный шрифт. — «Утверждено Синдикатом Рациональности».

— Мальфас! — хохотнул Асмодей, опуская топорик. — Старый, гениальный черт! Я всегда знал, что его талант к двойной бухгалтерии спасет нам шеи! Что он пишет?

Марго перевернула страницу, пробегая глазами по колонкам цифр и бюрократической тарабарщине.

— Пишет, что в связи с переходом на новую систему KPI, офисный кулер модели «Аквариус-3000» на седьмом круге признан морально устаревшим и не подлежащим ремонту. Деталь, обозначенная в номенклатуре как «Сменный фильтр грубой очистки», списывается с баланса и подлежит утилизации в нижних слоях реальности... То есть здесь.

Шрёдингер спрыгнул на подоконник и брезгливо понюхал коробку.

— Если это действительно фильтр от кулера, я сам сдамся в плен Тео и пойду работать в колл-центр. Открывайте, миледи. От коробки фонит так, что у меня усы в трубочку сворачиваются.

Асмодей одним взмахом кухонного топорика разрубил скотч. Картон распался, обнажив деревянный ларец, покрытый древними рунами. Руны не светились — они словно поглощали свет, создавая вокруг ларца ауру гнетущего, первобытного мрака.

Бывший владыка затаил дыхание. Его руки дрогнули, когда он откинул крышку.

Внутри, на подушечке из черного бархата, покоилась сфера размером с крупный персик. Но это не было ни стеклом, ни камнем. Сфера состояла из жидкости, которая не подчинялась гравитации. Жидкость постоянно меняла цвет, форму и плотность. Она то закручивалась в спирали, то закипала, то покрывалась инеем. Глядя на нее, начинала кружиться голова — казалось, что внутри сферы одновременно рождаются и умирают тысячи микроскопических галактик.

— Слеза Левиафана, — благоговейно прошептал Асмодей. — Я думал, этот артефакт был утерян во время падения.

— Что это? — Марго не могла отвести взгляд от гипнотического вращения внутри сферы.

— Концентрат абсолютной непредсказуемости, — ответил за него Шрёдингер, шерсть на загривке которого встала дыбом. — Овеществленный хаос. Если эта штука упадет на пол, вероятность того, что мы все превратимся в стайку розовых фламинго, поющих Марсельезу, равна вероятности того, что дом просто взорвется. Мальфас не просто украл артефакт. Он списал по накладным саму природу абсурда!

— Идеально, — глаза Марго загорелись. — Это и есть наш вирус. Если мы сможем внедрить Слезу в центральное ядро Лимба, симметрия Тео рухнет, как карточный домик на ветру.

— Есть одна проблема, Маргарита, — подала голос баба Нина, подходя ближе и критически осматривая Слезу. — Эта ваша жижа дюже нестабильная. Пока вы ее до того Лимба донесете, она вам штаны прожжет или в жаб превратит. Ее стабилизировать надо. В оболочку поместить. Чтобы рванула только там, где положено, и тогда, когда положено. Бомбу сделать надо, говоря по-нашему.