Она прижалась к нему, теряясь в ощущениях. Запах старой бумаги смешивался с его дурманящим ароматом. В тесном пространстве между стеллажами мир сузился до их тел, до их дыхания. Он толкнул ее к полкам, и рулоны ватмана посыпались на пол с глухим шорохом, создавая импровизированное ложе.

В разгар страсти, когда Марго уже была на грани потери связи с реальностью, ее рука случайно задела один из рулонов на верхней полке. Тяжелый свиток накренился и полетел вниз, прямо им на головы.

Асмодей, не прерывая поцелуя, лениво выставил руку и поймал рулон за сантиметр до столкновения.

— Опасно тут у вас, — пробормотал он ей в губы. — Никакой техники безопасности.

Он бросил взгляд на пойманный свиток. Это был генеральный план объекта, тот самый, над которым билась Марго. План был заверен в нижнем углу большой, сложной печатью.

Улыбка медленно сползла с лица Асмодея. Он отстранился от Марго и поднес чертеж ближе к глазам.

Печать изображала витиеватый вензель, состоящий из переплетения букв и символов. Для человека — просто логотип неизвестной офшорной компании «Inferno Capital Group».

Для Владыки Ада это была личная гербовая печать его главного казначея и министра финансов. Невероятно сложный, защищенный десятками проклятий сигил, который он узнал бы даже в эпицентре Большого Взрыва.

— Мальфас… — прошипел Асмодей, и температура в архиве упала на несколько градусов. — Вот куда уходят бюджетные средства на ремонт котлов в седьмом круге. Этот рогатый казнокрад отмывает адские деньги через московское архитектурное бюро.

Марго, приходя в себя, смотрела на его помрачневшее лицо.

— Что? Причем тут Мальфас? О чем ты?

Асмодей поднял на нее глаза, и в их темной глубине плясали огоньки холодного, яростного веселья.

— О, моя королева, — произнес он. — Кажется, твой первый рабочий проект — это капитальный ремонт моей преисподней. И у меня только что возникло несколько очень серьезных вопросов к моему отделу снабжения.

Обратная дорога из офиса напоминала путешествие из стерильной, предсказуемой реальности в эпицентр сюрреалистического торнадо. Марго вела машину, крепко вцепившись в руль, словно он был единственным якорем в бушующем море абсурда. Рядом, на пассажирском сиденье, сидел Асмодей. Он молчал, и это молчание было тяжелее и громче любого крика. На его лице застыла маска холодной ярости, которую он даже не пытался скрыть.

— Значит, Мальфас, твой главный бухгалтер, решил инвестировать в московскую недвижимость, — нарушила тишину Марго. — И нанял для этого мое бюро. Мир теснее, чем кажется, да?

— Он не просто инвестировал, — процедил Асмодей, глядя на проплывающие мимо огни вечерней Москвы. — Он вывел активы. Использовал бюджет, выделенный на модернизацию инфраструктуры, для покупки коммерческих площадей в вашем мире. Я вырву ему рога и заставлю съесть их без соли.

Марго нервно усмехнулась.

— Теперь вся женская половина моего офиса будет вздыхать по моему загадочному «мужу-итальянцу с трудным характером». Ты произвел фурор. Лена с ресепшена, кажется, до сих пор не может прийти в себя.

— Я рад, что доставил смертным несколько приятных мгновений, — его голос был лишен всякой теплоты. — Но сейчас меня больше волнует, что устроила в нашей квартире твоя воскресшая родственница.

«В нашей квартире», — мысленно повторила Марго, и на душе стало чуточку теплее. Несмотря на весь хаос, это простое словосочетание было фундаментом, на котором держался ее новый мир.

— Не волнуйся, — попыталась она его успокоить. — Баба Нина, конечно, женщина с характером, но она не злая. Поворчит, сварит ведро борща, попытается изгнать Шрёдингера веником и успокоится. Что может быть хуже?

Знаменитые последние слова.

Первый тревожный звоночек прозвенел еще в лифте. Кроме привычного запаха старости и машинного масла, в воздухе витал густой, дурманящий аромат. Запах дорогих, тяжелых духов — что-то вроде черной орхидеи, смешанной с озоном после грозы и едва уловимой, щекочущей ноздри ноткой раскаленной серы.

Асмодей замер, его ноздри дрогнули. Выражение на его лице сменилось с гневного на… озадаченное.

Когда они вышли на своей площадке, запах стал невыносимым. Он сочился из-под их входной двери, словно дорогой, ядовитый туман. Из-за двери доносились голоса. Один, скрипучий и недовольный, принадлежал бабе Нине. Другой… другой был низким, мелодичным, как виолончель, и полным ленивого, снисходительного превосходства.

Асмодей медленно, почти нехотя, вставил ключ в замок. Дверь открылась.

Картина, представшая перед ними, была достойна кисти Босха, если бы тот дожил до эпохи панельных многоэтажек.

На диване, закинув ноги на журнальный столик, сидела баба Нина. В старом халате и стоптанных тапочках, она смотрела по телевизору ток-шоу «Пусть говорят» и с видом сомелье прихлебывала из граненого стакана коньяк, который Марго хранила для особых случаев.

Но центром композиции была не она.

В ее любимом икеевском кресле «Страндмон», которое она считала вершиной уюта, сидела женщина.

Нет, не женщина — существо.

Она была ослепительно, нечеловечески красива. Длинные, черные как смоль волосы водопадом ниспадали на плечи. Кожа светилась бледным, лунным светом. Идеальные красные губы были изогнуты в легкой, насмешливой улыбке. Платье из ткани, похожей на жидкую полночь, облегало ее так, словно было не сшито, а вылито на ее тело, и мерцало мириадами крошечных огоньков, как далекие звезды. Она лениво покачивала ногой, обутой в туфлю на немыслимой шпильке, и в ее темно-фиолетовых глазах, в которых, казалось, отражалась вся мудрость и весь порок тысячелетий, плескалось откровенное веселье.

Атмосфера на кухне была наэлектризована до предела. Даже Шрёдингер, обычно невозмутимый, сидел на холодильнике, и его шерсть стояла дыбом.

Асмодей застыл на пороге, как громом пораженный. Его лицо, только что бывшее маской ярости, стало абсолютно белым. Он смотрел на незнакомку так, будто увидел призрака из самого потаенного уголка своего прошлого.

— Лилит… — выдохнул он, и в этом единственном слове прозвучали века страсти, войн, интриг и горького разочарования.

Гостья медленно повернула голову. Ее взгляд скользнул по Марго с вежливым безразличием, как по предмету мебели, и остановился на Асмодее.

— Асмодей, дорогой, — промурлыкал ее виолончельный голос. — Я смотрю, твои каникулы в мире смертных несколько затянулись.

Марго почувствовала, как внутри у нее все похолодело. Каждое слово этой женщины было пропитано ядом и чувством абсолютного превосходства. Это была не просто гостья. Это был враг.