— Нет! Не смей меня трогать! — кричу на него, рыдая еще сильнее; слезы льются градом, а брови сходятся на переносице. — Я это не приму!

Срываю с себя простыни, сбрасываю их, чтобы они больше не закрывали талию, и в отчаянии задираю больничную сорочку.

— Mija, остановись, — умоляет мама из угла палаты, судорожно вздыхая.

Всхлипываю, задыхаясь: вся моя мечта стать матерью оказывается вырвана с корнем, когда я вижу разрез, похожий на шрам от кесарева сечения. Он красный, опухший и свежий.

Нет, нет, нет.

Шейн отнял у меня ребенка?

Я больше не стану мамой?

На секунду кажется, что я перестаю дышать. Закрываю глаза, пытаясь придумать, как убедить себя, что это галлюцинация. Поглаживаю живот прямо поверх шрама, как делала раньше, когда Дэнни был в командировке. Те одинокие ночи были не такими уж одинокими благодаря нашему малышу. Так я держалась за свое будущее, хотя до встречи с ней или с ним оставались еще месяцы. Я молилась и представляла, как впервые скажу «привет», как мои руки коснутся маленьких пальчиков в прелестном голубом или розовом бодике — раз за разом в те одинокие ночи. Я присутствовала на многих родах в больнице. Мне выпадала честь наблюдать, как новорожденные обхватывают своими крошечными ручками мизинцы или указательные пальцы матерей, как те шепчут «привет» своим агукающим малышам, лежащим у них на груди, создавая ту самую незримую связь.

— Пожалуйста, не говори мне, что я не смогу поздороваться с нашим ребенком, Дэнни. Пожалуйста.

Я не могу на него смотреть. Крепко зажмуриваюсь, поглаживая живот рукой.

Палату окутывает тишина, и меня затягивает в воронку отчаяния.

Откидываю голову назад, глядя на слепящие белые лампы на потолке, отчего резко втягиваю воздух. Снова зажмуриваюсь, будто это поможет унять отчаяние, разрывающее грудь.

— Ох. — Я начинаю задыхаться, вспомнив, насколько болезненным бывает острое лезвие. Грудь болит, и мне кажется, что чем больше вдохов я делаю, тем больше тону в собственной скорби. Но я не могу перестать дышать. Не могу перестать судорожно ловить ртом воздух. Мне кажется, я сейчас задохнусь, хотя я не под водой, и давление взлетает до опасного предела. Слёзы льются по лицу, в горле жжёт, и паника накрывает меня целиком, поглощая сердце и душу.

Затем Дэнни шевелится, забирается с ногами ко мне на кровать. Он холоден как камень и безэмоционален, в то время как я полностью разбита. Отталкиваю его, упираясь ладонями ему в плечи.

— Нет! — отвергаю его с презрением в голосе, но он не дает себя оттолкнуть.

Ложится на бок и притягивает меня к своей груди, пытаясь утешить.

Шейн и Нора убили моего ребенка и едва не убили меня.

Мне тяжело осознать эту реальность, пока Дэнни успокаивающе целует меня в макушку.

Что-то внутри ломается. Трещина проходит сквозь душу, сквозь всё человеческое во мне. Я бьюсь в припадке одержимого гнева.

Дэнни заботливо обхватывает меня руками, даже когда я кричу и бью кулаками его в грудь.

— Нет! Нет! Нет! Ты врешь! — Бьюсь в истерике; голос срывается в нарастающем рыдании.

Хочу сбежать от всех. Чувствую, что мне нужно выплеснуть свой гнев на что-то и на кого-то.

Дэнни сжимает объятия еще крепче и дышит мне в волосы. Мама тихо всхлипывает, глядя, как я разваливаюсь на части в его руках.

Травма от нападения слишком тяжела, и я в бешенстве на всех. На маму. На Дэнни. Мне кажется, что именно он виноват во всем, что случилось за этот год.

Ничего не могу с собой поделать, и, возможно, это неправильно. Возможно, даже эгоистично, но я виню его во всем.

— Мой ребенок! Только не мой малыш! — кричу и рыдаю в руках Дэнни. Изо всех сил бьюсь о его стальные мышцы, пока наконец не сдаюсь. Поддаюсь потребности прочувствовать боль, а не бороться с ней, и плачу ему в грудь, цепляясь так, словно это мои последние минуты на земле. Бросаю попытки оттолкнуть его и позволяю себя обнимать. Рот приоткрыт, пока я выплескиваю свое разбитое сердце в громких рыданиях.

Это немного похоже на дежавю.

Мать теряет ребенка. То, что, как я думала, никогда со мной не случится.

Звучу как мама.

Я звучу как мама, когда она потеряла брата. Когда на нашем пороге появились те двое мужчин в форме.

Все мысли разом обрушиваются на меня, и именно тогда я чувствую, как внутри пульсирует уродливая эмоция.

Пытаясь отдышаться, я всем сердцем ненавижу военную жизнь.

Я не могу себя контролировать. Эта боль мучительнее ножевого ранения. Безудержно горюю и чувствую тупую боль в тех местах, куда нанесли удары Шейн и Нора. Бок, спина и низ живота пронизаны острой, саднящей болью, колющей, как иголки.

— Детка, у тебя швы разойдутся, — Дэнни пытается утешить меня, сжимая крепче, защищая и создавая надежное убежище в кольце своих рук. — Сосредоточься на моем голосе, — говорит он; его глубокий голос смягчается, и это помогает мне понемногу расслабиться… шаг за шагом. Новые слезы скатываются из глаз, пока его сильные, большие руки зарываются в мои волосы. — Мне жаль, Ари. Мне так чертовски жаль. Плачь, бей меня изо всех сил, кричи на меня, ненавидь. Я всё выдержу. Чего я не выдержу, так это если у тебя снова разойдутся швы и начнётся кровотечение.

В палату врывается медбрат со шприцами в руке. Все эмоции написаны у него на лице: он выглядит испуганным или убитым горем из-за меня, а может, и то и другое. Должно быть, он совсем недавно здесь работает, потому что это одно из первых правил ухода за пациентами: держать эмоции под контролем.

Плевать, если вся больница слышит мои крики… Я только что потеряла ребенка.

— У нас есть для нее успокоительное, — начинает он дрожащим голосом, но Дэнни не дает ему договорить, пока я продолжаю оплакивать потерю, заливая слезами его грудь.

— Пошел на хуй отсюда. Ей это не нужно, — рычит он, приказывая ему уйти, абсолютно взрывоопасный, а затем поворачивается и целует меня в щеку, пока я прижимаюсь к нему еще сильнее. Перестаю биться, но всё еще тяжело дышу, пытаясь осознать новости, когда мне так этого не хочется.

Мама включает режим мамы-медведицы, обрушивает на медбрата ругательства на испанском, требуя оставить нас в покое, и выгоняет его из палаты. Она выходит вслед за ним и с силой захлопывает за собой дверь.

Мы сидим на больничной койке, пока я пытаюсь замедлить дыхание. Запах Дэнни, который я так люблю, постепенно прогоняет истерику, заземляя меня. Мы сидим так, и мои всхлипы — единственное, что нарушает тишину следующие десять минут, но он не перестает меня обнимать. Потом, спустя несколько бесконечно долгих мгновений, он приподнимает мой подбородок, заставляя посмотреть на него, как делает всегда, и знакомое проявление его любви согревает меня.

Уверена, что выгляжу ужасно — сопли текут из носа, глаза покраснели, — но мне плевать.

— Врачи сказали, ты потеряла слишком много крови. Они ничего не могли сделать, чтобы спасти нашего малыша, — бормочет его низкий голос, и я понимаю, что каждое произнесенное слово дается ему с болью.

Вытираю нос костяшками пальцев и моргаю.

— Значит… меня разрезали? Пока я была без сознания? — шепчу я.

— Да.

Опустошение мелькает у него в глазах, и он сильнее сжимает челюсть.

Вот откуда эта тупая боль внизу живота.

— Сколько я была в отключке? — спрашиваю, с ужасом ожидая ответа.

Он убирает волосы с моего лица, заправляя прядь за ухо. Затем делает то же самое с другой стороны, напряженно глядя на меня.

— Три дня.

Боже мой.

— Шейн? Нора? — Меня передергивает, когда их имена срываются с губ. Их маниакальные лица снова всплывают перед глазами, и я крепче цепляюсь за Дэнни.

— Шейн мертв. Нора в тюрьме.

— К-как? Ты убил его?

Он кивает.

— Он больше не сможет причинить тебе боль. Они больше не смогут причинить тебе боль. Пока я рядом, никто больше тебя не тронет. Я тебе обещаю.

Я всё ещё смотрю на его грудь, но наконец поднимаю взгляд и встречаюсь с его голубыми глазами. Теми прекрасными светло-голубыми радужками, в которых я могла бы затеряться навсегда. С Дэнни я всегда чувствую себя в безопасности. Паническая атака медленно отступает, пока он держит меня в объятиях, и я позволяю всем событиям улечься в моем затуманенном мозгу. Я думала, что умерла, потому что клянусь — я видела брата так отчетливо. Видела, как он играл нашу любимую песню на гитаре.