Руки тяжелые. Голова раскалывается, а мысли путаются.

Почему так хочется пить?

Сглатываю, пытаясь унять болезненную жажду, горло сухое и саднит… словно меня интубировали. Пациенты хирургии рассказывали, что именно это чувствуют при пробуждении. Стоп, неужели это значит то, о чем я подумала?

Почему у меня такое чувство, будто я только что очнулась после операции?

Это не к добру.

Глаза остаются закрытыми, как бы сильно я ни старалась их открыть.

Где я?

Надо сосредоточиться. Я в сознании, это я точно знаю. Нужно прислушаться и сфокусироваться на том, чтобы прийти в себя.

И тут я слышу это.

Звук пикающего монитора заполняет уши. Я провела слишком много времени в больницах, чтобы не понять, что лежу именно там, а пиканье — это мои жизненные показатели.

Вокруг одна лишь темнота. Снова пытаюсь разлепить веки, но терплю жалкую неудачу. Я точно в своем теле, но оно кажется чужим.

Раздражение нарастает, пытаюсь повернуть голову, но опять… ничего.

Я смогу. Я справлюсь.

Это сонный паралич?

О, нет. Если это сонный паралич…

Паника подступает к горлу, сквозь стиснутые зубы вырываются тихие всхлипы. Дух словно бьется о стены запертой комнаты, где нет двери для побега. Страх поднимается в груди, сердце колотится, пока меня охватывает безумие.

Я не раз сталкивалась с сонным параличом, он начался только после смерти Пола… и это жутко. Разум бодрствует, а тело сковано.

Нет, я не позволю телу оставаться в таком состоянии.

Пытаюсь вернуть контроль над сознанием и снова пробую пошевелиться.

Мышцы на пальцах дергаются.

Получилось.

Я чувствую, как пальцы скользят по чему-то, и концентрируюсь изо всех сил, стараясь отогнать сон, который тянет меня обратно. Чувствую мягкую ткань под кончиками пальцев.

Я в постели?

— Пульс учащается. Она просыпается.

Дэнни.

Я слышу его. Лучшего друга моего брата. Сердце трепещет от звука его хриплого, уставшего голоса. Меня мгновенно тянет к нему.

Это мой Дэнни.

Отчаянно хочу проснуться прямо сейчас.

С каждым вдохом меня встречает боль. Что-то внизу живота доставляет дискомфорт, и я стону. Высокий стон отдается в груди, и я понимаю, что стала еще на шаг ближе к пробуждению.

Ладно… почему грудная клетка кажется сломанной?

Как такое вообще возможно?

Холодный больничный воздух обжигает ноздри, когда я слабо пытаюсь сделать еще один вдох через нос, и вот опять.

Боль.

Ай.

Что за черт? Не должно быть такого чувства, будто кто-то раз за разом бил меня по груди кувалдой.

Грудь невыносимо болит при каждом вдохе.

Что, черт возьми, со мной случилось?

Последнее, что я помню, — это… боль.

Нападение Шейна. Нора. Вонзившийся в меня нож. Мама на полу.

Темно-карие глаза Шейна с сильно расширенными зрачками, смотревшие на меня с такой ненавистью, что я чувствовала, как его собственная боль наполняет меня огнем, выжигая свет в моем сердце.

Мой ребенок.

А затем вспоминаю ледяное дыхание на шее, шепчущее тошнотворные слова на ухо. Мрачный Жнец.

И этого страха оказывается ровно столько, чтобы вырваться из цепей, в которые меня заковал собственный разум.

Я хватаю ртом воздух и резко сажусь на больничной койке. Руки тут же вцепляются в поручень, чтобы поддержать слабое тело. Сижу, тяжело дыша, чувствую, как падает давление, из-за чего еще больше теряю ориентацию. Я больше не заперта в собственном теле. Резко открываю глаза, и понимаю, что я действительно в больничной палате.

Я была права. Кругом сплошной белый цвет.

Белые простыни, белые лампы и два бледных лица.

Дэнни и мама смотрят на меня. Их лица — единственное, что я успеваю заметить, прежде чем в бессилии валюсь обратно на кровать; голова ударяется о подушку, и я морщусь.

От резкого рывка кружится голова и темнеет в глазах, но это не мешает мне пытаться дышать глубже.

Дэнни хватает мою руку и крепко сжимает. Знакомое прикосновение дает чувство безопасности, как и всегда.

— Ты очнулась, — говорит Дэнни успокаивающим голосом, выдавливая из себя слабую улыбку; его накрывает облегчение от того, что я в сознании, но в глазах кроется нечто большее, нечто ужасное.

— Mija… Ох, mija²…

Мама бросается ко мне и заключает в объятия. Прижимает к себе так крепко, что я на мгновение теряюсь. Я ничего не понимаю.

Позволяю ей обнимать себя, но мне слишком некомфортно, чтобы обнять в ответ.

Кажется, я немею. Лихорадочно моргаю, трогаю грудь там, где болит, затем растерянными пальцами ощупываю живот.

Где Шейн?

О нет, он где-то поблизости?

Разве я не была у мамы дома?

Отстраняюсь от неё, одновременно вырывая руку из хватки Дэнни. В другую руку воткнута капельница. Она дергается, когда я тянусь ладонями к низу живота. Чувствую, как внутри нарастают смятение и гнев, и мне хочется закричать.

— Где он?! — маниакально кричу я, оглядывая палату и выглядывая в коридор, в ужасе ожидая снова увидеть его лицо.

— Ари, всё хорошо. Его здесь нет, и Норы тоже. Ты в безопасности. — Дэнни решительно встает со стула, подходя ближе. Он крепче сжимает поручень моей кровати.

— Ребенок. — Быстро моргаю, осматривая палату, затем снова смотрю на живот. — С нашим малышом всё в порядке? — спрашиваю сорвавшимся голосом.

Запрокидываю голову, встречаясь взглядом с Дэнни. Мои губы дрожат, а глаза молят о хороших новостях, но он лишь стискивает челюсти. Его взгляд остается холодным, и я сглатываю очередной сухой комок в горле. Он выглядит виноватым. Спустя целую вечность это выражение сменяется на стоическое.

— Скажи мне! — кричу, требуя ответов, сжимаю кулак и нетерпеливо колочу по кровати. Перевожу взгляд с него на перепуганную маму; она прижимает руку ко рту, словно хочет что-то сказать, но не может.

Затем она лихорадочно мотает головой, челка болтается туда-сюда по её наморщенному лбу.

— Mija. Ты потеряла слишком много крови. Проспала несколько дней. Te moristes³…

Мама обрывает себя на полуслове, говоря мне, что я умерла. Голос у неё дрожит так, будто она сама не может поверить в то, что произносит. Она не смотрит на меня, опускает взгляд себе под ноги. Её всю трясёт от тревоги. Волосы собраны в небрежный хвост, она плотно запахивает кардиган, пытаясь себя утешить. Я знаю маму, она всегда так делает, когда тревожится.

На лбу красуется пластырь. В том самом месте, откуда шла кровь, когда я нашла ее без сознания на полу. Она выглядит издерганной и безумной. Не может посмотреть мне в глаза, и я понимаю — всё плохо.

Я умерла?

— Что? — вскрикиваю я. Глаза мечутся между Дэнни и мамой, требуя ответить на вопрос о ребенке. Опускаю взгляд на живот, но ничего не вижу. На мне больничная сорочка. Ощупываю живот ладонью, и что-то отзывается свежей болью.

— Ты умерла, mija. И… и… — рыдает она, не в силах закончить фразу.

Меня бьет дрожь, пока эти слова слетают с ее губ. Глаза расширяются, и я чувствую, как из них потоком льются слезы.

Дэнни выглядит так, будто целую вечность не спал. Глаза грустные, а темно-русые волосы, которые я так люблю, растрепаны. Он устало проводит ладонью по бороде.

— Но мой ребенок? — хриплю я. Слеза скатывается по щеке, минуя губы.

— Наш малыш не выжил. — Дэнни смотрит мне прямо в глаза, и, кажется, я вот-вот упаду в обморок.

Нет.

— Что? — я смотрю на него с яростью, а он выдерживает мой взгляд своими потемневшими от боли голубыми глазами.

Это дурной сон. Иначе быть не может.

Как такие слова могли слететь с его губ, а он при этом не сломался?

Он врет.

— Ты врешь! Ты, блядь, врешь мне! — яростно мотаю головой, глядя на свой живот и вцепляясь в него, словно это поможет повернуть время вспять. — Ты обещал, что никогда не будешь мне лгать, Дэнни! Как ты мог такое сказать? — Слезы льются как из ведра, и Дэнни хмурится. Когда он наклоняется, чтобы дотронуться до моей щеки, я отталкиваю его руки, и они с громким хлопком ударяются о него.