Виски.

Так какого чёрта нет? Если она решила уйти, одна ночь, чтобы притупить боль, уже ничего не изменит.

Я поднимаюсь наверх в спальню, стягиваю промокшую насквозь футболку и штаны, выдергиваю ремень и быстро скидываю ботинки.

Переодеваюсь в спортивную одежду, натягиваю тёмно-синюю футболку и шорты и направляюсь в подвал. Но прежде забираю бутылку, оставленную на кухонной стойке.

Тем временем пытаюсь не позволить демонам вернуться ко мне в полной мере.

Я буду тренироваться, пока тело не начнёт умолять остановиться, а потом… заставлю себя продолжать.

Буду пить, пока не останется ничего, кроме спокойствия.

Забуду, что сегодня жизнь сорвалась в эту бездонную яму… хотя бы на одну ночь.

Отжимание за отжиманием. Приседание за приседанием. Жимы лежа снова и снова.

Прошло три гребаных часа, а я не могу остановиться.

Тяжело дышу с каждым повторением. Сердце колотится о грудную клетку, пока я выталкиваю свое тело за немыслимые пределы.

Ночь давно перевалила за середину. Уже около трёх утра, а я всё продолжаю изматывать себя тренировкой, пытаясь вытеснить из головы мысли об Ари… о нашем ребёнке… о смерти Пола.

Пот ручьями стекает по телу, насквозь пропитывая одежду, но остановиться всё равно не могу.

До сих пор пытаюсь осмыслить всё, в чём призналась Ари. Это больно… больнее, чем я мог представить. Она гораздо сильнее, чем сама о себе думает. Я знаю её достаточно хорошо, чтобы понимать: она справится. Даже если отгородится от меня, мой Ангелок всё равно найдёт в себе силы не сломаться. Но эгоистичная часть меня хочет поддерживать ее на каждом шагу.

Пока я избегаю делать еще один глоток «Джека». Вместо этого с головой ушел в тренировку; на всю громкость гремят «Avenged Sevenfold» и «System of a Down», и музыка орёт так, что зеркала на стенах дрожат от вибрации.

В моем зале есть почти всё то же самое, что и в обычном. Беговая дорожка и куча железа.

После последнего повторения в становой тяге я бросаю штангу, побив свой личный рекорд, и глухо рычу, выложившись на максимум.

Огромные блины по краям грифа врезаются в пол, подпрыгивая, и металл дико резонирует.

Почти каждая вена на моих руках ярко вздувается. Сжимаю и разжимаю кулаки, понимая, что добавил им еще больше мозолей.

Что бы я ни делал, как бы ни пытался забыть нашу ссору...

Ари всё еще в моей голове, вместе с ее сладким запахом.

Закрываю глаза, пытаясь отдышаться.

Но всё равно вижу ее.

В сознании мерцает ее улыбка. Та самая улыбка, которую она подарила мне, когда я устроил ей сюрприз на день рождения. Она ослепляет меня. Затем я вижу ее широко распахнутые карие глаза, смотрящие на меня снизу вверх, и слезы, катящиеся по щекам, когда мой член был у нее глубоко в горле. Кровь приливает к паху, когда вспоминаю, как прижимал ее к стене больничной палаты, как ее красивые сиськи подпрыгивали каждый раз, когда я вбивался в нее.

Ее твердые соски сейчас должны быть в моем рту.

Да пошло оно всё.

Хватаю бутылку виски и делаю еще один глоток, быстро проглатывая его, как воду.

Она должна быть в моих объятиях прямо сейчас, медленно и умиротворенно дыша во сне.

И если кошмар снова разбудит её среди ночи, я должен быть рядом. Должен успокоить её, заверить, что всё хорошо.

Что мы справимся.

Мне казалось, я поступаю правильно, скрывая от неё награду, объявленную за мою голову.

И всё же не жалею, что ничего не рассказал. В своём решении я по-прежнему уверен.

Но она права. Зло не остановится.

Она потеряла Пола и нашего сына за один год. Я не хочу, чтобы она представляла меня в гробу ко всему прочему.

Что-то сжимает сердце, и потребность проверить Ари поглощает меня целиком. Тяжело дыша, с потными ладонями, я проверяю камеры на телефоне, чтобы убедиться, что она в безопасности и с ней всё хорошо.

После нескольких переключений нахожу своего Ангелочка. Лица не видно, но Ари свернулась под одеялом в своей комнате. На прикроватной тумбочке стоят тюльпаны, которые я ей оставил.

Я знал, что Кейн остался, когда приказал всем покинуть больницу. Он сказал мне, что ему нужно отлить, и я велел ему поторопиться, но этот мудак солгал.

Наша дружба закончилась в тот день, когда он впервые перешел границу. Когда впервые обвинил меня в смерти Пола в Ираке. А прямо перед этим позвал Ари на свидание.

Всё закончилось еще тогда... и мне вообще ни черта не жаль.

Тот факт, что он думает, будто Ари когда-нибудь окажется под ним, вызывает у меня смех.

Только через мой труп.

Никто и никогда не прикоснется к ней так, как я.

Я заехал к ее маме рано утром, пока Ари была на работе. Хотел, чтобы она и ее мать провели немного времени без меня, поэтому дожидался ее у нее дома, после того как принял душ и съездил в магазин за ее любимыми цветами. Я ждал, пока они ужинали.

У меня состоялся долгий личный разговор с миссис Альварес. Мы говорили о Поле, и я спросил, какой Ари была в детстве. Миссис Альварес рассказала, что она всегда была умной, заботливой и щедрой. Никогда не думала только о себе. Ни капли эгоизма. Никакого предательства.

Но теперь эта девушка не хочет иметь ничего общего ни со мной, ни с военным образом жизни.

Смотрю на своё отражение в зеркалах, которыми увешаны стены спортзала. Провожу рукой по бороде, тяжело дыша.

Потом начинаю беспокойно мерить шагами комнату, уперев руки в бока. Живот болезненно сводит при каждом вдохе.

Появляется соблазн допить остатки «Джека», чтобы просто отключиться и не думать о словах Ари.

Но вдруг взгляд цепляется за вспышку красного.

Чувствую на лице что-то влажное, и это не пот. Провожу рукой под носом и вижу на пальцах размазанную кровь.

В замешательстве смотрю на своё отражение в зеркале. Брови хмурятся сильнее, и тут замечаю, как кровь снова капает вниз. И, клянусь, сердце проваливается куда-то от ужаса.

Потому что в последний раз, когда я видел, как у кого-то из носа капает кровь, это была худшая ночь в моей жизни.

На затылке встают дыбом волосы. Будто холодное дыхание касается кожи. И всё кажется до боли, блядь, знакомым.

Жнец тихо и снисходительно смеётся где-то в глубине сознания. Сжимаю челюсти, наблюдая, как кровь стекает в ладони.

Кап, кап, кап.

В этом есть что-то демоническое. Голос моего давнего знакомого вызывает ностальгию, и меня перебрасывает назад, в то время, когда я впервые встретился со Смертью.

Песня «Chop Suey» группы «System Of A Down» начинает медленно затихать в ушах, словно кто-то убавляет громкость до нуля, и мысленно я возвращаюсь в Ирак.

Адреналин курсирует по венам, и я горю, несмотря на жестокий холод.

Коренные зубы скрежещут. Брови агрессивно сходятся на переносице.

Это тот стресс, с которым меня учили справляться. С которым я справлюсь.

Обе команды готовы вцепиться друг другу в глотки, спорят и препираются, и я, блядь, начинаю от этого уставать, но продолжаю слушать, пока решаю, как действовать дальше.

— Пол, если пойдем на восток, там больше укрытий! Будет больше времени на отступление, как только Кейн спустит курок, — шипит кто-то из его команды достаточно громко, чтобы мы услышали.

Сижу на камне, дергая коленом вверх-вниз, пока все стоят: команда Пола и моя, лицом друг к другу.

— Если пойдем на запад, это обеспечит лучший выстрел. В команде нет никого, кто раньше стрелял бы с такого расстояния с востока. Мы не можем так рисковать. Если выберем твою позицию, мы просто упустим Омара. И миссия будет, блядь, провалена, Айту! — огрызается Пол.

Обычно стрелять пришлось бы мне, но я взял Кейна под своё крыло и заставляю учиться работать под давлением, чтобы в подобных ситуациях именно он устранял угрозу.

Обсуждать тут нечего. Я командую операцией и знаю, что нужно делать. И сейчас этому придёт конец.

— Всем заткнуться на хрен, — рявкаю я. Все взгляды устремляются на меня. Все в черном, лица скрыты под масками. Только широко раскрытые, напряженные глаза смотрят в ответ.