Но как говорят французы, «comme ce que ferame veut Dieu ie veut», а по-русски: «что черт не сможет, туда бабу пошлет». Упрямая, как папский осел, полька настояла на своем. Принц Шарль вынужден был повиноваться своей бабе, этому, по деликатному выражению наших благочестивых отшельников, «сосуду Сатаны», и в сентябре 1784 года купил в Париже прекрасный отель на улице Шоссе-д'Антен.

Елена с восторгом переселилась в Париж, где она нашла большую часть прежних своих подружек по аббатству о-Буа, и под любезным покровительством и руководительством очаровательного свекра, представленная высшему парижскому обществу, везде принятая с величайшею приветливостью, начала пустую до одурения, так называемую светскую жизнь: выезды, приемы, визиты, танцы.

Допущенная в самые блестящие слои высшего общества, у принца Конде, у герцогини Бурбон, у принца Конти, у Шантильи, молоденькая полька вся завертелась в вихре празднеств и в упоении светских успехов и побед. Обольщаемая до развращенности грациозными и любезными молодыми людьми и молодящимися старцами, которые бесстыдно волочились за нею, или по тогдашней русской терминологии, «махались с нею», Елена вся отдалась все более и более усилившемуся в ней бесшабашному кокетству: она не отличала никого, а только желала нравиться всем и пленять всех. Она только и думала о нарядах, о выездах, о раутах и почти не видела мужа…

Вот во что распустился нежный, чистый бутончик, каким рисовалась нам наша героиня в ее прелестных полуребяческих «мемуарах», распустился этот милый бутончик не в пышную розу или полускромно-нахальную камелию, не в пахучий нежный ландыш, не в скромную голубоглазую незабудку, а тем менее в священный лотос, но страшно сказать! Чуть ли не вышла из монастырского нежного бутончика вреднопахучая болиголова или сам чертополох…

Но это только временное грустное явление. Богатая натура, она, выйдя из горнила страданий, проявит из себя то милое существо, которым на склоне дней украшался великий Дарвин.

По свидетельству ее сына, великий Дарвин в старости признавался, что когда-то, в молодости, он любил поэзию, зачитывался Шекспиром, но в старости поэзия ему надоела, Шекспир стал скучен; любил он когда-то музыку, но в старости самые классические симфонии не мешали ему обдумывать свои научные соображения, и он уже не слушал музыки, слушал только работу своего мозга. Одно, что в глубокой старости занимало его всего и утешало, это чтение или слушание романа, особенно такого, где изображена жизнь какого-либо милого, симпатичного существа, подобного, надеемся, нашей Елене, но не теперь, а года два спустя, и не в Париже, а на ее милой родине, на Украине…

Серьезный характер принца Шарля, влечения его к научным занятиям, соединенные с оттенком господствовавшего тогда немецкого романтизма и сентиментальности, положительно отталкивали его от придворного подхалимства, от растлевающей душу пошлости, и его немецкой душе претили все эти порхающие по паркету «ферлякуры», «петиметры», «жантильомы» и вся моральная плесень версальского двора. Елена же с безрассудством ее лет и с темпераментом вакханки находила своего мужа скучным педантом и, будучи уверена, что очаровательный свекорок от нее ничем не оскорбится, уже без всякого стеснения стала высмеивать колпака-мужа, который видел это и оставался всегда в тени подле своего блестящего светского шаркуна-папеньки. И хотя почтенный К. Н. Бестужев-Рюмин в своей «Русской истории», находя «Записки» и «Письма о России» принца де Линя «блестящими остроумием», которые «ярко характеризуют и людей и общество», однако, как историческая личность, свекор «вельможной панны» – гений невысокого полета, и Потемкин скорее был прав, назвав его «ветряной мельницей».

Наконец, давно ожидаемое обоими принцами, а наиболее отцом Шарля событие совершилось 8 декабря 1786 года: Елена произвела на свет маленькое существо, девочку, которой и дали имя Сидонии. Принц Шарль тем более обрадовался появлению маленького существа, что это событие позволяло ему надеяться, что с весной, после развращающей атмосферы Версаля, ему удастся уговорить жену переехать в Bel-Oeil, на что Елена и согласилась тем охотнее, что ее очаровательный свекор должен был оставить Париж и отправиться в Россию, собственно в Петербург, куда особым приглашением вызывала его императрица Екатерина.

Но прежде чем уехать, принц де Линь-отец, согласно своему обещанию, успел устроить в Bel-Oeil колыбель из роз для детей Елены, и в марте уже 1787 года в роскошных садах замка можно было видеть красивую кормилицу брабатонку с полненькой розовенькой девочкой на руках или в изящной колясочке. Лето обещало быть удивительно прекрасным и, несмотря на несколько абсолютный авторитет принцессы-свекрови относительно кормилицы и ребенка, авторитет, выводивший из терпения молодую мать, гармония и мир царствовали в замке Bel-Oeil. Но не надолго…

Вдруг в середине этого лета во Франции вспыхнуло серьезное восстание, а затем зажигательные прокламации брюссельского адвоката фон-дер Ноота вызвали революцию и в самом Брюсселе, и семейство принцев де Линь вынуждено было спешить в Вену, где готовился к войне принц Шарль, будучи вызван в столицу Австрии фельдмаршалом Ласси…

Семья де Линь прибыла в Вену в конце лета. Елена, вскоре после замужества, пробыла в столице Австрии некоторое время, но Вена не оставила в ней приятных воспоминаний. Нравы и обычаи венские слишком не похожи были на таковые же парижские, чтобы нравились польке-парижанке, и она предпочла бы провести зиму в своем отеле в Париже, но не смела просить о том мужа, которого служба удерживала в Вене.

В первый раз Елена присутствовала на торжествах Нового года в Вене. Большая часть венгерских магнатов явилась ко двору в этот день в их оригинальных элегантных костюмах, блиставших драгоценными украшениями. Лошадь у князя Эстергази покрыта была богатейшею попоною, с чепраком, усыпанным бриллиантами. Одежда самого князя своим удивительным богатством соответствовала убранству его коня.

– Я не могу на него смотреть, он ослепляет меня, – сказала Елена сидевшей с нею рядом дочери принца де Линя, которую он называл своим «шедевром».

– И не смотрите, – засмеялся «шедевр», – он соперничает со своей лошадью, но напрасно: лошадь красивее его.

– И, вероятно, умнее, – шепнула Елена, – можно ли нарядиться таким дураком?

Иосиф II, такой простой в частной жизни, теперь, чтоб придать себе величия, тоже играл дурака. Он был в мундире, блиставшем драгоценными камнями, словно риза Ченстоховской Богоматери. Золото и бриллианты на шнурах доломана, золото и бриллианты на шляпе стоимостью 180 тысяч ливров, везде золото, золото и золото, тогда как миллионы подданных голодали. Даже придворные служители и слуги дворян в этот день одеты были в шелковую ливрею, шитую золотом и серебром.

Император, всегда любивший дамское общество, особенно отличал своим вниманием княгиню Кинскую, урожденную Гогенцоллерн, и ее сестру, княгиню Кляри. Первой Иосиф подарил прекрасные апартаменты во дворце Бельведер, где по четвергам собиралось избранное венское общество. Елена принята была в этом обществе с утонченной любезностью. В присутствии императора гости держали себя совершенно непринужденно. Так, одна дама, по случаю подписания императором смертного приговора одному вору, который и был повешен в тот день, смело обратилась к Иосифу, по словам принца де Линя, с таким вопросом:

– Как вы могли, ваше величество, осудить его, когда сами ограбили Польшу?

Конечно, это говорила полька. Это было во время первого раздела несчастной страны.

– Моя мать, mesdames, – отвечал император, – которая пользуется вашим доверием и которая посещает мессу столько же, сколько и вы, в деле относительно Польши распоряжалась, собственно, властью. Я же только ее первый подданный.

В Вене очень часто давались балы, и на них господствовало чрезвычайное воодушевление. Венцы и особенно венки страстно любили (да и теперь любят) танцы. У них танцевали вальс положительно с бешенством (fureur) и с такою стремительностью, что в конце вальса Елена лишалась чувств, хотя она танцевала в совершенстве. Но и она кончила тем, что привыкла к этим диким удовольствиям, превратившись в «фурию» (furieuse), и ни минуты не отдыхала, пока продолжался танец. Но особенно любила Елена свой национальный танец – польку, и так отличалась в ней, что превосходила всех венок.