Но так как наши юные особы не имеют никакого представления о том, что их ожидает, а потому, чтобы чрез их неопытность свободное хозяйничанье их не могло поглощать все их доходы, то я боюсь, как бы слишком большая свобода не причинила им ущерба и не повлекла бы за собой, может быть, страсть к игре или к иной расточительности, которым они будут считать себя как бы обязанными предаваться по мере увеличения их доходов, видя себя полными распорядителями их личных средств, почему я, как мать, и полагала бы несколько ограничить их свободу; но я желала бы, чтобы это осталось только между нами…»

Принцесса де Линь-Люксембург сообщила, конечно, эти мудрые соображения своей кузины князю-епископу, но он, как широкая шляхетская натура, не обратил на эту прижимистость никакого внимания, потому что он с легким сердцем проигрывал целые имения.

Наконец, конгресс в Тешене кончился, и принц де Линь, действительно возвратился, но, однако, не торопился, занимаясь в пути бесчисленными делами, но все-таки кое-что написать своей кузине, а также и дяде Елены.

Вот его письмо к принцессе де Линь-Люксембург:

«Говорят, принцесса, что благодаря вашей доброте все идет удивительно. Говорят, что вы сделали честь писать мне?.. Но я ничего не получил. Говорят, что мне следует написать епископу. Покорнейше прошу вас вручить ему прилагаемое здесь письмо.

Если вам угодно будет дать мне некоторые приказания, то адресуйте в Мюнхен, до востребования. Проездом я получу их.

Все сведения, какие я получаю относительно Польши, согласуются, мне кажется, с нашими видами.

Повергаю себя к вашим стопам, принцесса, и прошу верить, что моя к вам признательность равносильна моей нежной и почтительной преданности. Принц де Линь».

Спустя несколько дней после получения этого лаконического послания, тотчас последовало соглашение по всем пунктам относительно сватовства «вельможной панны». Проект брачного контракта был написан, и принцесса де Линь с сыном известили кого следует о своем прибытии.

Хотя молодой принц находил мало привлекательного в предстоящем ему браке, однако он испытывал некоторое любопытство видеть ту, которая была ему предназначена в подруги жизни, и только любопытство… А в сердце у него… Но это его тайна…

Что же касается «вельможной панны», то она гораздо больше занята своим приданым, изящными тряпками, брачной корзиной и игрушками – брильянтами, чем своим женихом. Ее известили о предстоящем получении ею знаменитых алмазных ожерельев, таких же браслет с брильянтами единственной красоты и о старинных фамильных «игрушках» семейства де Линь, видеть которые она, как женщина и как почти ребенок, пылала страстным желанием, и умирала от страху, как бы эти сокровища не остались в Брюсселе: это было бы ужасно!

А красавец принц де Сальм? Неужели забыт уже? Похоже на то… Недаром говорят: «Память девушкина – решето, да еще дырявое…»

Она горела желанием видеть только игрушки. И ее будущая тетка, принцесса де Линь-Люксембург, взяла на себя труд сообщить об этом детском беспокойстве «вельможной панны» жене управляющего домом принцессы де Линь, с тем чтобы она напомнила принцессе, матери жениха, непременно привезти в Париж эти удивительные безделушки.

Жена управляющего отвечала, что принцесса-мать привезет с собой в Париж эти «игрушки» – ожерелья и браслеты, и потому на этот счет «княжна Елена должна быть спокойна». Она прибавляла, что в замке получено известие о том, что принц де Линь приедет в понедельник или немного позже в Брюссель.

Прибыв в Париж с сыном, принцесса-мать первый визит сделала кузине, к принцессе де Линь-Люксембург, у которой и встретила князя-епископа, ожидавшего ее там. После продолжительного разговора и бесконечных комплиментов с той и с другой стороны решено было, чтобы дядя Елены проводил в аббатство о-Буа принцессу-мать с сыном… «на смотрины».

Предстояло интересное свидание. «Вельможная панна», предупрежденная об этом накануне, решительно отказывалась показаться жениху в первый раз в своем пансионерском платье, как можно! Но правила аббатства решительно не позволяли отступлений от монастырской формы, и маленькая кокетка должна была повиноваться. Она вошла в приемную «говорильню» в сопровождении Сент-Дельфин и очень скоро заметила, что простота ее костюма не помешала принцу Шарлю найти ее очень хорошенькой, и хотя она в продолжение всего визита, видимо, жеманно старалась держать свои глаза скромно потупленными, однако ж, нашла возможность с женской хитростью все высмотреть и очень хорошо рассмотрела своего будущего мужа.

– Он блондин, – говорила она потом своим подружкам, – высокого роста, похож на свою мать, которая очень хороша, но он слишком серьезен, и что-то в нем есть немецкое.

– Да, бельгийцы и фламандцы те же чопорные немцы, – заметила бойкая Шуазель.

«Вы можете предать моего мужа вашему гневу, принцесса, – писала потом из Брюсселя мать принца Шарля принцессе де Линь-Люксембург, – вы можете этот гнев приуготовить к его приезду, который непременно последует сегодня или завтра, и я неслыханно рада, что дело скоро кончится».

Еще бы не радоваться! Золотая лисичка из Польши уже попала во фламандские тенета.

Увидел «вельможную панну» и принц де Линь-отец. У придворного говоруна и шаркуна закружилась голова при виде прелестной будущей своей невестки, которая не пренебрегала ничем, чтобы понравиться будущему свекру, инстинктом врожденной кокетки чувствуя, что они будут симпатизировать друг другу и что со свекром будет веселей, чем с мужем.

Оно так и вышло впоследствии: молоденьким девушкам чаще нравятся пожилые мужчины, чем зеленые юнцы, закон контрастов.

Елена, у которой не было семьи в Париже, решила, чтобы бракосочетание ее к величайшей радости и пансионерок совершено было в капелле аббатства о-Буа. Князь-епископ сделал своей племяннице свадебный подарок в 100 тысяч ефимков: «вельможная панна» получила в приданое местечко Могиляны с землями, с замком и богатою деревенскою усадьбою, два дворца (палацы) в Кракове и дворец в Варшаве. Князь Радзивилл должен был Масальским 1 200 090 польских флоринов, наследство матери Елены, урожденной княжны Радзивилл. Князь-епископ обязался гарантировать племяннице со дня ее замужества чистый доход в размере 60 тысяч фунтов, выдаваемых в Париже, и выплачивать за все время пребывания молодых в этом городе.

Царское приданое! Только Польша, ходившая когда-то в пурпуре, способна была на это.

Со своей стороны принц де Линь обязался дать своему сыну в день бракосочетания 30 тысяч ливров годового дохода, сверх того дать молодым два дома в Брюсселе, в Bel-Oeil и квартиру в Вене в одном из своих дворцов или замков. Наконец, если по истечении четырех лет юная чета будет иметь детей, то принц обязывался все это удвоить.

Подарков «вельможная панна» при брачном торжестве получила великое множество. Принцы де Линь поднесли ей брачную корзину от знаменитого тогда Леонара. Кружева, выписанные из Брюсселя и Милана, представляли невиданный шедевр. Другие драгоценности для подарков, фамильные брильянты и знаменитые ожерелья взяты были самою Еленою у не менее знаменитых в то время ювелиров Бариера и Дрей. Она подарила по драгоценной игрушке каждой из своих подружек по «красному» классу и предложила великолепное угощение с мороженым от имени князя-епископа всем вообще воспитанницам аббатства, а маленьким «голубым», сверх того – по мешочку конфет.

Брачный контракт был подписан в Версале «их величествами» и королевскою фамилией 25 июля 1779 господин Бракосочетание состоялось 29 июля в аббатстве о-Буа.

«Вельможная панна» перестала быть «панной», а уже – «вельможная пани». Но для нас, пишущих романы, закон не писан; для нас закон – творчество, вымысел в пределах исторической правды, и потому для нас «вельможная панна» навсегда останется «панной».

Нечего говорить, что и скромная бонна Елены, девица Батильда Тутвуа, принимала участие в празднестве и присутствовала при бракосочетании молоденькой польки. Она и наряжала к венцу свою юную госпожу во все лучшее. Бедная девушка от радости совсем потеряла голову, так что забыла даже о своих «кокардах» с галунами, украшавших ее, и сошла в приемную в свите невесты, скромно прячась в глубине залы. Но принц Шарль заметил ее и, подойдя к ней, незаметно всунул ей в руку свой брачный подарок: это была пожизненная рента в 600 ливров ежегодно, и Елена была глубоко тронута этим вниманием.