– Каким крестом вы креститесь? – спросил он, водя своими холодными глазами по рядам челяди «мужска с женска пола».

– Правым крестом! – послышались голоса.

– Подымите руки и сложите персты.

Руки не подымались. Все поглядывали друг на друга и только переминались на месте, ожидая, кто первый покажет пример. Но никто не решался быть первым.

– Креститесь! – повторил Иоаким свой приказ иным образом.

Стоят и переминаются. Надо начать самому.

– Сице ли креститесь? – поднял он руку. – Так ли?

– Так, так, батюшка!

– Подымите руки!

Руки поднялись, сначала робко, мало, потом все и высоко… Не поднялись только две руки. Иоаким увидел двух женщин, одну молодую, с бледным, красивым лицом и черными глазами, смело глядевшими из-под черного платка, и другую, пожилую, с лицом благодушным и кроткими глазами.

– Как тебя зовут? – обратился он к пожилой, с кроткими глазами.

– Степанидой звали, – отвечало благодушное лицо.

– Степанида Гневная, – подсказал кто-то из челяди.

– Ты как крестишься, Стефанида? – снова обратился к ней Иоаким.

– Вот так, батюшка, как отцы и деды крещивались и как допрежь сево сам государь царь Лексей Михайлыч маливался, – добродушно отвечала Степанида Гневная.

– А тебя как зовут? – обратился Иоаким к младшей.

– Анной, – был ответ.

– Аннушка… Анна Амосовна, – подсказал кто-то из челяди снова.

– Ты как, Анна, крестишься? – продолжал допрос.

– Так, как и Степанида ж.

Иоаким пожал плечами и велел стоявшим у дверей стрельцам отделить от прочих «рабов и рабынь» Морозовой Степаниду Гневную и Анну Амосовну и, распустив остальных, пошел в опочивальню.

Теперь он вошел к молодой боярыне смелее, чем прежде. Морозова продолжала лежать. А Ларион Иванов сидел на лавке, видимо, пересиливая клонивший его голову сон.

– Встань, боярыня! Выслушай стоя царскую титлу и указ! – сказал Иоаким торжественно.

– Не встану; я встаю токмо перед титлою Царя Небесного, – был тот же ответ упрямой боярыни.

Архимандрит откашлялся и взглянул на Лариона Иванова. Тот стоял навытяжку, ожидая царской титлы. Экое великое дело! Титла царева…

– Великий государь царь Алексей Михайлович всея Русии указать изволил… – громко провозгласил архимандрит и остановился.

– Ну, досказывай, чернец! – кинула слово гордая боярыня.

– Указать изволил: тебя, боярыню Федосью Прокопьевну дочь Морозову, отогнать от дому!

– Только-то? – презрительно улыбнулась боярыня, не переменяя своего положения. – Я сама себя от него и от смрадного боярского сана давно отгнала.

– Не гордись, не гордись, боярыня!

– Ты гордишься своим холопством у царя, а не я.

– То-то не умела ты жить в покорении, но утвердилась в прекословии своем; так полно тебе жить на высоте, сниди долу… Встань и иди отсюда…

Морозова продолжала лежать и только усиленно перебирала четки. Стрельцы из другого покоя робко просовывали в дверь головы, чтобы взглянуть на боярыньку… «Эко лебедушка белая!.. Поди, вить и спрямь святая, и царя не боится… эка красавица!..»

– Встань и иди! – настаивал Иоаким.

– Не пойду… силой, аки мертвую, вынесете, – был ответ упрямицы.

– Ах ты, господи! – Иоаким даже руками ударился об полы.

– И впрямь нести надоть, – посоветовал Ларион Иванов, – долго ль еще короводиться нам тутотка! Вон скоро свет.

В окна уже действительно заглядывало морозное утро. Дождь и снег перестали: ветер дул с полуночи, сиверко. Истомились и стрельцы.

– Позовите рабынь! – приказал им архимандрит. Стрельцы метнулись искать «рабынь» и скоро привели Степаниду Гневную и Анну Амосовну. Те со слезами бросились целовать руки у своей госпожи.

– Полно, полно, голубицы мои! Не плачьте! – с чувством говорила Морозова. – Не плачьте, а радуйтесь за меня… я больше не боярыня: от меня не смердит кровью…

– Матушка наша, святая ты наша! Золот перстень! – плакались «рабыни».

– Сымите ее с ложа и посадите на седалище сие.

Иоаким указал на стоящее у постели высокое обитое золотой материей кресло.

– Сымите меня, голубицы мои! – сказала, в свою очередь, и Морозова. – Я не повинуюсь еретикам, так пущай несут меня силою.

– Что ты, что ты, золот перстень!

– Сымите, други мои, я повелеваю вам! – настаивала боярыня.

«Рабыни» повиновались и бережно усадили свою госпожу в кресло. Иоаким позвал четырех стрельцов, стоявших у дверей. Они робко вошли и поклонились хозяйке.

– Здравствуйте, миленькие! – ласково отвечала она им поклоном.

– Возьмите и несите из дому, – распоряжался Иоаким. Стрельцы нагнулись, осторожно приподняли кресло с молодою боярынею и понесли через все богатые палаты к выходу.

За креслами шла Урусова, повторяя: «Я не отвергнуся тебе, сестрица… Апостол Петр отвергся и, изшед вон, плакася горько, а я не отвергнуся…»

Тут же шли Степанида Гневная и Анна Амосовна и плакали. Иоаким и Ларион Иванов открывали шествие.

Из внутренних покоев показалось испуганное лицо юноши: это был сын Морозовой, Ванюшка, Иван Глебович… Мать не видала его и не оглядывалась: она думала, что он спит…

«На новой лошадке», на иноходце и на черкасском седельце хотел голубчик ноне ехать к Дюрдиньке в гости, – вспомнилось ей вчерашнее прощание с сыном, – и он, и Дюрдя сиротки теперь, да добро: Богородица не нам чета, лучше их, Матушка, взростит…»

Ванюшка молча в спину поклонился матери и закрыл лицо руками…

Когда Морозову вынесли на крыльцо, было уже совсем светло и холодный ветер трепал голые ветви деревьев. В доме и на дворе раздались вопли и причитания. На улице, против ворот и дома знаменитой боярыни, тоже толпились любопытствующие и слышались неприязненные возгласы:

– Что это, дневной грабеж! Боярыню из своего дома выбивают! Эки нехристи!

– Матушка! Куда ее несут, голубушку? Хоронить живую, что ли?

На крыльце верная челядь успела накинуть на опальную боярыню с сестрою по теплому платку и по шубейке.

– Прощайте, миленькие! – кланялась Морозова на все четыре стороны. – Молитесь обо мне, за крест хочу пострадать.

– Прощай, матушка боярыня! Молись за нас, грешных!

– Матыньки! Да что ж это такое будет, голубчики? Ноли Литва на нас пришла?

Возгласы неслись со всех сторон, и каждый из этих возгласов, словно порыв ветра, говоря иносказательно, обрывающий листья со старого дуба, отрывал у Алексея Михайловича народную любовь и доверие.

Морозову перенесли через двор и внесли в так называемые людские хоромы.

Войдя в хоромы, Иоаким приказал стрелецкому десятнику подать кандалы. Звук желез, вынимаемых из мешка, заставил Урусову вздрогнуть, но Морозова обратилась к сестре со взором, сияющим радостью:

– Слышь, сестрица! Слышишь, Дунюшка!

– Слышу, сестрица! О-ох!

– Не охай, а радуйся, Дуня милая! То наши новые четки звенят… Ах, как радостно звенят они ко Господу!.. Лучше колоколов звонят… Каждый их звоночек слышит ухо Христово, до сердца Божия звонят звоночки-те эти…

– Ах, сестрица!

– Так, так, Дунюшка! Это наша молитва, цепи-те, путы Христовы…

Стрелецкий десятник стоял нерешительно, держа в руках железа. Его добродушное лицо со вздернутым носом и вообще мало сформировавшимся профилем заливалось красными пятнами стыда…

– Что ж стоишь? Куй, – хрипло сказал Иоаким.

– Царева воля, заковывай, – повторил и Ларион Иванов, не глядя на Морозову.

– Куй, миленькой! – ободряла десятского Морозова. – Куй, исполняй волю цареву, токмо не при них… Вон отсюда! – крикнула она на архимандрита и на Лариона Иванова. – Вон, Пилаты! При вас, на ваших глазах не обнажу ногу моею, не обнажу, во еже мне и умрети…

Десятский топтался на месте. Урусова припала на колени перед сестрой…

– Изыдите вон! – повторила упрямица.

Иоаким и думный переглянулись. «Надо покориться бесу-бабе», – читалось в глазах думного.

– А без нас дашь себя заковать? – спросил Иоаким.

– Дам, не токмо ноги, но и выю дам заковать.