– От великого государя Никону патриарху обиды никакой не бывало, пошел он не от обиды – с сердца! – кричали с боярской стороны.

– Когда он снимал панагию и ризы, то говорил: «аще помыслю в патриархи, анафема буду»! Панагию и посох оставил, взял клюку, а про государев гнев ничего не говорил! – кричала архиерейская сторона.

Все кричали, все усердствовали. Никон, как затравленный волк, только озирался. Но не в его характере было молчать, когда кричали другие.

– Я вас перекричу! – раздался вдруг его резкий, как удар хлыста, голос.

Паисий, сидевший с опущенными глазами, быстро вскинул ими на подсудимого и тихо сказал:

– Никон!

Никон опомнился.

– «Написана книга уложение, – продолжал вычитывать Алмаз Иванов из письма Никона к Константинопольскому патриарху, – книга, святому Евангелию, правилам святых апостолов, отец и законам греческих царей во всем противная… всех беззаконий, написанной в этой книге, не могу описать – так их много! Много раз говорил я царскому величеству об этой проклятой книге, чтоб ее искоренить, но, окромя уничижения, ничего не получил, и меня же хотели убить».

– Постой! – остановил чтеца Алексей Михайлович. – К сей книге, – обратился он потом к Никону, – приложили руки патриарх Иосиф и весь Священный собор, и твоя рука приложена…

– Я руку приложил поневоле, – огрызнулся подсудимый.

– «Боярин Семен Лукьянович Стрешнев, – читал Алмаз, – научил собаку сидеть и передними лапами благословлять, ругаясь благословению Божию, и называл собаку Никоном патриархом: мы, услыхав о таком бесчинии, клятве Семена предали…»

Тонкая улыбка скользнула по губам Макария.

– И того тебе, Никон, делать не довелось, – сказал он. – Если б мышь сгрызла освященный хлеб, нельзя сказать, что она причастилась; так и благословение собаки не есть благословение… Шутить святым делом не подобает, но в малых делах недостойно проклятие, понеже считают его за ничто.

Когда Алмаз Иванов дочел до того места письма, где говорилось о приезде к Никону князя Одоевского и Паисия Лигарида, царь остановил чтение.

– Митрополит и князь, – сказал он, – посланы были выговаривать ему его неправды, что писал ко мне со многим бесчестием и с клятвою, мои грамоты клал под Евангелие, позорил Газского митрополита, а тот свидетельствован отцом духовным, и ставленная грамота у него есть.

– Я за обидящего молился, а не клял, – отвечал Никон. – Газскому митрополиту, по правилам, служить не следует, потому – он епархию свою оставил и живет в Москве долгое время… Слышал я, что он Ерусалимским патриархом отлучен и проклят. У меня много таких мужиков шляется… Мне говорил боярин князь Никита Иванович Одоевский государевым словом, что меня зарежут…

При этих словах Одоевский вскочил с места.

– Таких речей я не говаривал! – протестовал он. – А Никон мне говорил: «Коле-де хотите меня зарезать, то режьте» – и грудь обнажал.

Вмешался в спор и Алмаз Иванов, но осторожно:

– Когда Никон, по вестям о неприятеле, приезжал в Москву, то мне говорил, что от престола своего отрекся.

– Никогда не говорил! – огрызнулся на него Никон. Алмаз Иванов опять уткнулся в бумагу и читал из письма Никона, будто царь посылал к патриархам многие дары.

– Я никаких даров не посылывал, – прервал его царь, – писал, чтоб пришли в Москву для усмирения церкви; а ты (это к Никону) посылал к ним с грамотами племянника своего и дал черкашенину много золотых.

– Я черкашенину не давал, а дал племяннику на дорогу.

По знаку царя Алмаз Иванов опять начал читать. Дочел до того места, где Никон говорил о своем неудачном ночном приезде в Москву и о высылке его из Успенского собора.

– Никон приходил в Москву никем не званный, – пояснил царь, – и из соборной церкви увез было Петра митрополита посох, а ребята его отрясали прах от ног своих. И то он какое добро учинил? И ребята его какие учители, что так учинили?

– Ребята прах от ног своих как отрясали – того я не видал; а как приезжали за посохом в Чернево, то меня томили, а иных хотели побить до смерти.

– До смерти побивать никого не было велено и не биты, – защищался царь.

И снова возобновлялось утомительное чтение Алмаза Иванова. А царь и Никон все стояли; царь, видимо, был утомлен. Патриарх Паисий по временам как бы задремывал, и только сухие пальцы его, тихо водившие по четкам, изобличали, что он не спит.

– «Которые люди за меня доброе слово молвят или какие письма объявят, – читал Алмаз, – и те в заточение посланы и мукам преданы: поддьякон Никита умер в оковах, поп Сысой погублен, строитель Аарон сослан в Соловецкий монастырь…»

– Никита, – оправдывался царь, – ездил от Никона к Зюзину с ссорными письмами, сидел за караулом и умер своею смертию от болезни. Сысой, ведомый вор и ссорщик, и сослан за многие плутовства… Аарон говорил про меня непристойные слова и за то сослан… Допросите: кто был мучен?

– Мне о том сказывали…

– Ссорным речам верить было не надобно и ко Вселенским патриархам ложно не писать.

Никон смолчал. Дьяк Алмаз продолжал:

– «Архиереи по епархиям поставлены мимо правил святых отцов, воспрещающих переводить из епархии в епархию…»

– Когда Никон был на патриаршестве, – опять прервал царь, – то перевел из Твери архиепископа Лаврентия в Казань и других многих от места к месту переводил.

– Я то делал не по правилам – по неведению.

– Ты и сам на Новгородскую митрополию возведен на место живого митрополита Авфония, – некстати вмешался Питирим.

– Авфоний был без ума… Чтоб и тебе также обезуметь! – громыхнул его Никон как бы наотмашь.

Многие так и подпрыгнули на скамьях от этого окрика. Паисий глянул строго и зачастил четками. Питирим как ошпаренный не нашелся, что отвечать, и только бормотал: «Это кабан бешеный… Мамай в рясе… Господи!..» Царь покраснел, и краска все более и более заливала его щеки по мере того, как Алмаз Иванов читал далее. А он читал:

– «От сего беззаконного собора престало на Руси соединение с Восточными церквами, и от благословения вашего отлучились, от римских костелов начаток прияли волями своими…»

– Стой! стой! погоди! – порывисто заговорил царь, повелительно поднимая руку. – Никон нас от благочестивой веры и от благословения святейших патриархов отчел, и к католицкой вере причел, и назвал всех еретиками! Что ж это такое?! Только бы его, Никоново письмо, до святейших вселенских патриархов дошло, и нам бы всем, православным христианам, быть под клятвою, и за то его ложное и затейливое письмо надобно всем стоять и умирать, и от того очиститься.

Голос царя сорвался. Сам он дрожал. Весь собор заколыхался сдержанным, глухим ропотом. Многие испуганно крестились, словно бы перед ударом страшного грома после молнии. Даже у Паисия, все время сидевшего неподвижно, статуйно, ходенем заходила седая голова под высоким клобуком.

– Чем Русь от соборной церкви отлучилась? – спросил он строго.

– Тем, – закричал подсудимый запальчиво, – что Паисий Газский перевел Питирима из одной митрополии в другую и на его место поставил другого митрополита и других архиереев с места на место переводил же! А ему то делать не довелось, понеже он от ерусалимского патриарха отлучен и проклят… Да хотя б он и не еретик был, а ему на Москве долго быть и не для чего: я его митрополитом не почитаю, у него и ставленной грамоты нет… Всякий мужик наденет на себя монатью – так он и митрополит! Я писал все об нем, а не о православных христианах.

Он сам чувствовал, что слишком далеко зашел, – это был конь, закусивший удила… Он спохватился было, хотел увильнуть, но было уже поздно: вырвавшиеся из уст сильные выражения – обвинение в еретичестве всей страны – нельзя было поймать и воротить назад: они потрясли весь собор и погубили неосторожного.

Последовал всеобщий взрыв негодования. Москвичи точно забыли о присутствии царя и патриархов; они одно помнили – что все они оскорблены и опозорены, что им, самому православному под солнцем народу, бросили в глаза укор в неправославии, в еретичестве, в латынстве!.. Это ли не обиды?! Да за один намек на похлебство и на потачку со стороны Лжедмитрия ляцкой веры, латынству – Москва сама себя вверх дном опрокинула, в золу обратила этого Лжедмитрия и золою выстрелила на ветер, перетрясла потом, как запыленные онучи, всю Русскую землю – из-за одного только слова «латынство»… А тут вся земля и церковь якобы облатынились! Да после этого жить нельзя! Москву осрамили перед всем светом!..