— А они нетто и её хотели взять?

— Как же... Да она у нас, матушка, не дура.

— А вот дядя Сигней — звонарь, что на Успенской колокольне звонит, про чудо сказывал.

— Ой ли? Какое чудо?

— А во какое, брат: на Миколу стали звонить к утрени в царь-колокол, а он не звонит...

— Что ты? Как не звонит?

— Так и не звонит — немой стал, аки бы человек, и язык есть, да не звонит — на-поди!

— Что ж это с ним сталось?

— А осерчал на нехристей. Как он осерчал-то да перестал звонить, так Сигней-то звонарь мало с ума не сошёл со страху. Бежит к попу Терентию, да в ноги. «Батюшка, — говорит, — пропала-де моя головушка! Царь-колокол кто-то расшиб». — «Как расшиб?» — пытает поп Терентий. — «Да так — не звонит, а и трещины не видать». Пошли они к ему, к царь-то колоколу с попом Терентием, глядят со всех сторон — целёхонек. Раскачали язык, ударили — не звонит: словно в перину кулаком бьёт язык-от... А поп-от Терентий — дока он, знает своё дело — покачал эдак головой да и говорит: «Это-де знамение — чудо. Колокол-от, не расшибен, а он-де онемел — осерчал на нехристей». Да к патриарху, слышь, так и так — царь-де колокол наш стал от серцов. Так уж сам-от патриарх насилу отчитал его да водой откропил от немоты.

— Ну, и зазвонил?

— Зазвонил.

— Ах, они проклятые! Ишь усищи, словно кнуты подвитые.

Это замечание относилось к знакомым нам краковским панам — к пану Непомуку и к пану Кубло, которые важно проходили в это время по Красной площади, неистово звякая саблями и гордо поглядывая по сторонам. Им казалось, что вся Москва, разинув рот, любуется ими. Да и как не любоваться, пане, этакими молодцами? Одеты они богато: на пане Непомуке голубой кунтуш с зелёными шароварами и красная магирка, на пане Кубло — красный кунтуш с жёлтыми канареечного цвета шароварами и синяя магирка, на ногах у первого сафьяновые сапожки, у пана Кубло — «вельки буты», вместо женских стоптанных котов.

— О, пане! Столько у меня дела, столько, что хоть в петлю полезай, а сделай! — хвастается пан Непомук. — Теперь её милость царица московска, наияснейшая пани моя Марина, задумала маскарад на воскресенье: «И то, пан, Непомук, сделай, и то прикажи, и это достань...» Просто беда! А его милость царь, помня нашу старую дружбу в Самборе, говорит: «Пан Непомук, дружище, у меня князь Василий Шуйский стар становится, так я буду тебя просить занять его место в боярской Думе». Ну, вот тут и разрывайся, пан Непомук!

— О, пане, — врёт в свою очередь пан Кубло, — а мне его милость царь говорит сегодня: «Пане Кубло, — говорит, — на тебя вся моя надежда! Я посылаю Басманова с войском против татар — будь ему отцом и благодетелем: поезжай с ним, и как ты, — говорит, — Вену брал с Стефаном Баторием, так помоги мне взять Цареград...» Ну, как тут отказаться, пане?

— А я так вот что, пане, отрезал его милости царю: «Ваше величество! — говорю. — Хотя князь Шуйский и недалёкий старичок, порядочная-таки, — говорю, — ваше величество, с позволения сказать, тряпка, да всё же он родовитый москаль... Так как бы нам, — говорю, — ваше величество, не обидеть Москву?» — «О, пан Непомук, дружище! — говорит. — Мы с тобой вдвоём управимся со всей Москвой...»

— А я, пане, вот что сказал его милости царю: «Ваше величество, — говорю (так-таки прямо и бухнул), — я, признаться, люблю хорошеньких кобет, и московские пани меня, — говорю, — на руках носят, так мне, — говорю, — ваше величество, не хотелось бы расставаться с хорошенькими московками, а пан Басманов, — говорю, — и один справится с этой сволочью — турками». А он грозит мне пальцем и говорит: «У, плутишка, Иосиф прекрасный! Так я за то женю тебя на царевне Ксении Годуновой». Ну, пане, я так и растаял.

— Ещё бы, пане.

— Да мне что, пане! Против меня, пане, ни одна московка не устоит — так на шею сами и бросаются.

В это самое время через площадь проезжала каптана, по обыкновению, завешенная цветной материей.

— Подайте Христа ради, поминаючи родителей своих, — проскрипел голос нищего, сидевшего у дороги.

Занавес каптаны отдёрнулась, и оттуда выглянуло хорошенькое женское личико, полное и румяное. Такая же полная белая рука бросила нищему медную монету.

— За здравие царевны Ксении, — послышалось из каптаны.

Увидев хорошенькое личико, пан Кубло приосанился: руки, ноги, голова, усы — вся фигура его и движения напоминали кобеля, рисующегося перед своими дамами, не доставало только хвоста бубликом, но у пана Кубло хвост заменяла сабля, торчавшая сзади и бившая его по ногам.

Когда женское личико вновь выглянуло из каптаны, чтобы бросить монету другому нищему, пан Кубло подскочил козелком к самой каптане и послал воздушный поцелуй неизвестной красавице. Это увидел великан из Охотного ряду.

— Ах ты, гусынин сын! Нехристь эдакая! Вот я тебя! — закричал он, показывая кулак.

— Лови его, проклятого кулика! — крикнул детина из Обжорного ряду.

Пан Кубло и пан Непомук, забыв свою храбрость и величие, кинулись улепётывать.

— Ату их! Ату их, гусыниных детей!

— Держи их, трясогузов проклятых!

Герои улепётывали так быстро, что их бы и конём не догнать, и скоро юркнули в посольский двор.

— Я, пане, не хотел рук марать с этими грубыми галганами, — говорил, тяжело дыша, пан Кубло. — У него, пане, один грязный кулак, а у меня, пане, рыцарская сабля — стыдно бы было убивать эту бешеную собаку.

— А я, пане, потому ушёл, — оправдывался, в свою очередь, пан Непомук. — Что мне его милость царь сказал: «Береги свою жизнь, пан Непомук, — она нужна для счастья всей Русской земли». Вот тут и вертись.

А между тем Димитрий не замечал, а если и замечал, то не обращал внимания на вспышки, на глухие подземные удары, которые обнаруживали присутствие подземного огня, готового пожрать нарождающееся царственное величие необыкновенного юноши с его грандиозными планами, с его дерзкой решимостью изумить весь мир, прогреметь до последних пределов земли. Упоение любовью и личным счастьем не отвлекало его от кипучей государственной деятельности, и Басманов, Власьев, Сутупов, Рубец-Мосальский и князь Телятевский постоянно призываемы были для представления докладов, для подачи к подписанию указов, грамот, законов и для выслушивания разных именных повелений.

— Как ты много работаешь, милый, — говорила ему Марина утром в пятницу, когда он пришёл к ней после утренних занятий. — Ты похудел даже.

— Это ничего, сердце моё коханое, я похудел от счастья, — отвечал он задумчиво. — Мы теперь не в Сам боре, не в парке у гнезда горлинки. Помнишь?

— Помню, милый. Думала ли я тогда, что так выйдет.

— Да. А как дрожали твои руки, сердце моё, когда ты тех птичек кормила рисовой кашкой. Но ты не видела, как моё сердце дрожало.

— Я слышала его, когда ты там наклонился ко мне. А знаешь, когда это было, милый?

— Как когда?

— Сегодня ровно два года. Это было 16 мая, на другой день после того, как татко праздновал день твоего спасения в Угличе и как тогда противный пан Непомук велел зарезать к столу бедную горлинку.

Димитрий задумался — не то он вспомнил о неразгаданном своём прошлом, не то слова Марины разбередили в нём другие воспоминания.

— Два года... Ровно два года... Пятнадцатое — шестнадцатое мая. А сколько пройдено в эти два года! До трона дошли, — говорил он как бы сам с собой. — До трона... А как невысоко до трона. Сердце моё! Радость моя! Так надо праздновать этот день — первые именины нашей любви.

— Да. Ещё когда пришла Ляля потом...

— Кто это такая Ляля, сердце моё?

— Ляля — покоювка моя, девочка, что влюблена была в пахолка Тарасика. Как увидала она меня после твоего ухода из парка, так и руками всплеснула. «Ах, панночко! — говорит. — Яки у вас очи велики стали — ще бильши и кращи, як були... Таки очи... Як у Богородици, що з Рима привезли — Мадонной зовут...»

— Ах, ты, моя Мадонна! Ляля правду сказала в невинности сердца — ты Мадонна. Отпразднуем же сегодня именины нашей любви, а завтра за дело.