Мрамор, гранит, пень какой-то, а не девушка! Нет, это укушенная женщина, укушенная за сердце.

— Марина! Царица моя! В это первое свидание после целого года разлуки! Я не узнаю вас!

— Забглли... Отвыкли...

Димитрий не выдержал. Он упал на колени, так что звякнули золотые подковки. Шапка с пером отлетела в сторону.

— Марина! Жизнь моя! Сердце моё! Царство моё! — И он схватил её за край платья, припал к нему губами. — Ты моя! Я умру здесь...

— Встаньте, Димитрий, — я ещё не царица, — говорила девушка несколько ласковее, поднимая его. — Коронованной голове неприлично быть у ног простой девушки.

Он хотел обнять её — она отстранилась.

— О, гордая полячка! Ты не хочешь дать мне поцелуя...

— Царь может получить его только от царицы. Не забывайте, что я должна быть «женою Цезаря!»

Димитрий был окончательно ошеломлён: Марина взяла его руку и поцеловала!

— А теперь, до свидания, ваше величество. Я иду к тому, кто выше вас, кто дал вам корону: я иду молиться Ему о вашем здоровье.

И она вышла.

Заряженным сидит Димитрий на троне в золотой палате после первого свидания с Мариной. «А! Гордые полячишки! Я осажу вас... Я собью с вас гонор. Вы у меня и её подстроили — так я покажу вам себя!»

Обаятелен вид неразгаданного проходимца на троне. Трон — весь из чеканенного серебра, точно оклад на гигантском образе, так и отливает блестящим инеем. Над троном балдахин из четырёх громадных щитов, таких же блестящих, расположенных в виде креста. На щитах золотой шар, а на нём двуглавый орёл, золотыми когтями впившийся в этот золотой арбуз-державу и разинувший два золотых рта с золотыми языками и с золотыми коронами на обеих головах — так, кажется, и готов броситься на врагов Русской земли, заклевать их золотыми клювами, растерзать золотыми когтями... Над спинкой трона икона Богородицы в кованом золотом окладе, испещрённом дорогими камнями. Балдахин поддерживается колоннами, как сень над церковным алтарём, а от щитов спадают вниз змеи — нити из жемчуга и драгоценных камней — и всё это массивно, тяжело, величественно: виднеются алмазы в грецкий орех!.. У колонн два гигантских, серебряных, до половины вызолоченных льва — они держат золочёные на серебряных ногах подсвечники, а на подсвечниках — грифы: один держит кубок, другой — меч. Мир и война, жизнь и смерть, пир и разрушение.

По сторонам трона стоят четверо рынд — неподвижны, как мраморные статуи, и только молодые, почти детские лица, и живые глаза изобличают, что это живые люди, царские телохранители: рынды в высоких меховых шапках, в длинных белых одеждах и белых сапогах, со стальными блестящими бердышами в руках. Плечи и груди их крестообразно обвиваются золотыми цепями.

По левую сторону царя стоит великий мечник, юный князь Михайло Васильевич Скопин-Шуйский. На нём кафтан темно-каштанового цвета с золотыми цветами, подбитый золотом. В обеих руках — обнажённый царский меч с богатейшей рукоятью, на которой блестит золотой крест. Крест и нож — как это совместимо? Но так должно быть. Тут же стоит молодой стряпчий, Власьев, сын великого дипломата, дрыгавшего по аеру ногами ради его, государевой, чести и славы. Власьев держит царский платок — ради его, государевой, нужды.

Сам царь одет в белые ризы, сверху донизу залитые жемчугами и чудовищными камнями. На шее — отложное ожерелье, унизанное алмазами и рубинами, так и ломит, кажется, молодую, здоровую шею проходимца. На груди у проходимца — большой яхонтовый крест на кованой золотой цепи. В правой руке проходимца — скипетр — «скифетро» — дрожит оно немножко — заряжен проходимец. На круглой голове проходимца плотно сидит массивный царский венец... О, проходимец! Проходимец! Какая мать тебя выродила, на чьих грудях вспоилось такое удивительное детище! Молодое лицо подёргивается. Глаза немножко стоячие, словно бы остекленели. Настоящая икона в ризе, а не человек. Нет, не икона: словно бы от нетерпения, он попеременно берёт в правую белую с веснушками руку то «скифетро», то государственное «яблоко» с крестом — державу... Целое царство в руке, и он, подержав его, нетерпеливо передаёт в руки Шуйскому — страшному Шуйскому, Василию, который стоит, аки агнец кроткий. Это не тот Димитрий, что сейчас только ползал у ног девушки... О, девичьи ноги! Чья голова не склонялась перед вами?

В правую сторону от Димитрия сидит освещённый собор весь: патриарх Игнатий, посаженный этим мальчишкой на патриарший престол вместо старика Иова, восседает на чёрнобархатном троне, и сам — в чёрнобархатной рясе, по разрезу и по подолу усыпанной в добрую ладонь шириной жемчугами бурмицкими и камнями самоцветными — как огонь горят они на чёрном бархате. В правой руке святителя посох высокий с золотыми змиями на верхушке и с крестом. Перед ним рясофорец держит массивное серебряное блюдо, а на блюде золотой крест с мощами и камнями и серебряный сосуд со святой водой и кропилом в золотой рукоятке. Дальше — святые отцы: епископы, архиепископы, митрополиты. Сколько золота на ризах, сколько серебра в бородах, сколько кротости и благочестия на лицах, сколько лукавства в сердцах! А там снова золото и серебрю, да седые бороды, да лукавые головы — бояре, окольничьи да думные дворяне.

В золотую палату, в это сонмище бояр входят польские послы. Их вводит окольничий Григорий Микулин — русая борода, рысьи глаза, медовые уста. Послы низко кланяются.

— Его королевского польского величества великие послы пан Микулай Олесницкий, староста малогосский, и пан Александр Корвин-Гонсевский челом бьют великому государю, Димитрию Ивановичу, цесарю, великому князю всеа Русии и всех татарских царств и иных подчинённых Московскому царству государств государю, царю и обладателю, — возглашает Микулин — медовые уста.

Димитрий не шелохнётся — только глаза изобличают, что это не икона в окладе. Вперёд выступает Олесницкий.

— Его королевское величество, государь мой и повелитель, Сигизмунд, Божиею милостию король польский и иных, посылает поздравление, изъявляет братскую любовь и желает всякого счастья великому князю московскому...

«Великому князю... Только!..» Молния пробегает по стоячим глазам проходимца — он приподнимается на троне, вскидывает нетерпеливо вверх глазами — Шуйский снимает с его головы корону. Старый Шуйский знает, что это значит: обожжённый царь хочет сам говорить — вступить в прение с послами, ссадить их, а в короне ему говорить нельзя.

Пока Олесницкий говорил дальше, Димитрий лихорадочно брался то за державу — яблоко, то за скипетр, так что Шуйский не успевал подавать ему то и другое. «А — обожгли, обожгли молодца» — злорадно думала старая лиса с лицом агнца пасхального.

Олесницкий кончил и подал старику Власьеву грамоту. О! Не провести этого продувного старика: он видит подпись на грамоте — «Описка в титуле... Не весь титул...» Подходит к царю и показывает эту надпись царю, не распечатывая пакета. Снова молния в глазах проходимца. Он отворачивается от грамоты — и Власьев уж знает, что ему делать.

— Николай и Александр, послы от его величества Жигимонта, короля польского и великого князя литовского, к его величеству непобедимому самодержцу! — громко, отчётливо возглашает он. — Вы вручили нам грамоту, на которой нет цесарского величества. Эта грамота писана от его величества короля Жигимонта к какому-то князю Русии. Его величество есть цесарь на своих государствах, и вы везите эту грамоту назад, и отдайте его величеству королю Жигимонту обратно.

«Яблоко» и «скифетро» так и ходят то к проходимцу, то к Шуйскому. Быть буре!

— Я принимаю с должным почтением грамоту в том виде, в каком дал её в руки Афанасья Ивановича, и возвращу её королю, которым, ваше величество, пренебрегаете, отказываясь принять его грамоту, — гордо отвечал Олесницний. — Это первый случай во всём христианском мире, чтоб монарх не оказал справедливого уважения королевскому титулу, признаваемому много столетий всеми государствами света, и не принял королевской грамоты. Ваше господарское величество не воздаёте должного его величеству королю Речи Посполитой, сидя на том престоле, на котором вы посажены при дивном содействии Божией милостью польского короля и помощью польского народа. Ваше господарское величество слишком скоро забыли эти благодеяния и оскорбляете не только его королевское величество, всю Речь Посполитую и нас, послов его величества, но и тех честных поляков, которые стоят пред лицом вашего величества, и всё отечество наше. Мы не станем далее излагать цели нашего посольства и просим приказать проводить нас к нашему помещению.