— А почему девяносто восемь? — вдруг встрепенулся Браск.

Он всегда лучше видел цифры, чем дварфов за ними.

— Ведь надо сто!

— Потому что, кажется, очевидно: оба сотника пойдут в бой. Ни один из них никогда не согласится остаться, — неожиданно рассудительно ответил Стур.

Тут очередь дошла до нас, но Орвек внезапно преградил нам путь. Вежливо, но непреклонно.

— Мы уважаем и ценим вас, хирд Грима. И не сомневаемся в доблести каждого из вас так же, как в своей. И всё же подумайте. Как мы можем допустить к такому делу не хеймаров Раудмаль-хейма?

После недолгого размышления все, даже Торв, признали очевидную правоту сотника.

Хотя я вот, например, поспорил бы.

К одному из аристос, вытянувший белый жребий, судя по бороде совсем молодому, выбежала дварфийка и, зардевшись почти до помидорного цвета от стыда, вдруг надела на него ожерелье.

Женское украшение. Под бородой его всё равно не видно.

Она спряталась в толпе, но почти сразу из толпы появились другие. Они подбегали к вытянувшим белый жребий, снимали с себя украшения, чаще всего ожерелья из самоцветных камней, надевали на воинов и убегали прочь, гонимые ужасным смущением.

В поход мы выступили через три дня.

Всё это время аристос тренировались и ели.

Тренировались и мы, но не с ними: под начало Грима встало сто двадцать клееваров. И уважаемые седобородые мастера, и совсем короткобородые юнцы.

Трудно сказать, чего в этом было больше: уважения или пренебрежения. С одной стороны, несомненно, доверить нам столько хеймаров — уважение.

Но это были клеевары.

Они ужасно пахли. Хотя это не главное, но важно.

Один из этапов производства хитинового клея выглядел так: в каменный чан кладут дроблёный панцирь, заливают кислым грибным рассолом и добавляют «кислушку» — закваску из слизистого гриба, который растёт на отходах пивоварения. Такие чаны стараются ставить подальше от Великого Чертога и родовых галерей. Вскоре чан начинает громко шипеть: внутри кислота ест минеральную часть панциря.

Важно сделать хорошую вентиляцию и правильно установить над чанами уловители газа, потому что запах он даёт не только ужасный, но и опасный для жизни в сильных концентрациях.

К запаху мы привыкли быстро. В конце концов, в Медном Горне было много камнежоров. И мы делали много клея. Для этого, помимо долгого, примерно в год, «маринования» переработанного панциря в специальной плесени, где важно следить за влажностью и равномерностью её роста, мы использовали ещё и аммиачные башни.

В общем, там моча и гуано.

Получали едкую щёлочную жидкость. Она явно слабее хорошей промышленной щёлочи моего мира. Зато она есть. Это даёт Медному Горну медленный, грязный, но массовый процесс. Когда я был короткобородом, меня иногда звали туда на помощь. Так что меня ужасным запахом было не испугать.

Похоже, и у остальных с этим проблем не было.

Нет, что заставляло нас иногда морщиться в клееварах, так это то, что в их бородах угадывался сероватый оттенок из-за вездесущей пыли от панцирей камнежоров. Самый первый этап — смолоть их в муку.

Впрочем, через три дня мы привыкли и к этому. К тому же, в отличие от многих, у всех наших клееваров были очень хорошие щиты: шесть слоёв грибнины и прочного волокна, выделенного при ферментации из хитина, проклеенные твёрдым хитиновым клеем. Сравнительно лёгкие, хоть и маловатые на мой взгляд, круглые щиты, окованные по ободу полосой железа.

А у десятка мастеров были даже сделанные из такого же композита грибные доспехи. Большие доски-нагрудники, похожие на чешую дощечки, защищающие плечи, живот и ноги до середины бедра, и даже наручи.

При всей своей сомнительности такие доспехи были красивы. Клей мог быть разных цветов, а поверху они покрывали свои доспехи слоем, похожим на лак. И прочным, как какой-то пластик.

Мы выпросили одну дощечку на пробу и после нескольких экспериментов убедились, что пробить её явно труднее, чем бронзовую кирасу Свартскарда.

Вот только эта штука была легче минимум в два раза.

На вопрос, могут ли нам сделать такую броню, мы получили ответ, что это возможно. Но займёт время, за которое камнежор вырастает из только что вылупившейся личинки до полностью взрослого. В основном потому, что для этого нужно было собрать волокна, остающиеся после ферментации хитина, а они нужны всем. Я немного разозлился при этих словах. Не на клееваров, а на Свартскард. У меня тут сроки, а он со своей войной.

Но мастера пообещали, что подарят нам свои доспехи, если мы победим.

В общем, мы подружились.

Грим пользовался уважением среди хеймаров. Орм говорил, да и я слышал от дварфов — рассказывая о битве на Кхар-Дуне дварфы называют Торва, как самого сильного бойца, и Меднорука как удачливого хирдоводца. Потом называли другие имена, в зависимости от крепости самого рассказчика. Часто тех, кто вел их хирдманов в той битве. Но продолжая разговор, можно было выяснить, что все слышали о Берне Одноглазом, и о Гриме. Со стороны Свартскарда тоже иногда называли имена, но всегда разные.

К нашей общей радости, хеймары Раудмаля не пренебрегали тренировками так, как в Фейтхолле. Все они могли сносно работать боевыми кирками, умели действовать щитом и даже ходили в строю, что и вовсе редкость. Я вот этому научился уже попав к Гриму.

Дело, видимо, в том, что в Раудмале очень много дварфов работает в смежных мастерских, и тренировались они одновременно. Очевидно, что они пробовали ходить строем. У нас гравёров было всего шесть, и столько же учеников. И старые мастера вообще не ходили на тренировки. А вшестером... В общем, мы просто весело дубасили друг друга грибными палками.

Хорошее было время.

Грим на тренировках выставил вперёд двадцать самых одоспешенных хеймаров и учил их ходить так. Когда мы сказали ему, что, может, нам стоит встать впереди, Грим рявкнул на нас так, как обычно орал в бою:

— Я скажу, что делать!

Но потом, видимо смутившись своей вспышки, добавил:

— Вы будете нужны мне рядом со мной.

Не сразу, но со временем мы поняли.

Грим тоже решил не вставать в первых рядах. Видимо, он много думал о Дорне Медноруке. И пришёл к мысли, что, оставаясь сзади и видя битву, он сможет сделать больше.

В этот раз Грим изменил подготовку. Он сосредоточился лишь на том, чтобы дварфы научились ходить строем. Отдавать команды голосом и знаками рук для более чем ста дварфов было трудно. Даже в тренировочных залах, достаточно больших, чтобы вместить всех, слышно было плохо. Когда же начиналось движение, то и вовсе не слышно. Тогда он раздобыл малый сигнальный гонг. Полую склеенную из грибнины трубку, дающий громкий сухой звук если по ней ударить. Такие ставились в маловажных местах и отдалённых мастерских. Но слышно было хорошо. И Грим часами заставлял построенный глубиной в шесть дварфов хирд идти вперед под размерной отбивающий такт гонг. Звучало похоже на барабан. Сдвоенный удар был приказом отходить назад. Пятиться. На второй день Грим попытытался ввести приказы для разворота хирда, но это оказалось сложно, и он сломил свое упрямство об колено, сосредоточившись только на том, чтобы хирд мог быстро идти вперед и не разваливаться. И назад. Причем, когда хирд двигался, мы вшестером яростно атаковали его спереди, стараясь нарушить строй. Сначала это было просто. Потом сложно. На третий день нам удавалось только "выковырять" из строя одного-двух щитоносцев. Хорошо это продолжало получаться только у Торва, да и то, потому что Грим периодически менял местами передних и задних, чтобы они тоже привыкли к нападениям.

А еще, в этот раз Грим не стал раздавать нам по десятку. Он оставил главными тех, кто уже был ими: мастеров и старших. Лишь разбил их на десятки и полусотни. Нас же он оставил подле себя.

В Раудмаль постоянно приходили союзники, постепенно заполняя столы в Великом Чертоге. В хейме доставало обеденных залов поменьше, и вскоре пришлось сажать хеймаров и туда. В основном это были хеймары союзных цитаделей, расположенных вокруг Раудмаля. Но пришли и из дальних хеймов.