— Это сердце? — спросил я.

— Нет, — сказал Бурдар. — Это то, что вы называете сердцем.

Он коснулся кристалла ногтем. Внутри вспыхнула маленькая чёрная буря.

Бурдар бросил на меня спокойный понимающий взгляд. Он знал о чем я думал все последнее время. И даже когда не думал, все равно думал, но на заднем плане. Как висящая в трее задача в компьютере. Я не слышал слов, промахивался кружкой мимо рта, просто тупил. Бурдар это знал, и пришел дать мне ответы.

Определенно я становлюсь приверженцем местной религии. Приятно, когда тебе помогают конкретно и по делу.

Дварфийский бог знаком указал мне присмотреться к Сердцу Голема. Я присмотрелся. Увидел трещину вдруг побежавшую по камню. Обвал. Чью-то руку, зажатую между валунами. Темноту. Страх, который стал злостью. Последний толчок тела, которое уже не могло двигаться, но ещё хотело вырваться.

Я отшатнулся.

— Големы не рождаются из магического камня или странного кристалла, — сказал Бурдар. — Плохой мастер любит простые объяснения. Хороший мастер знает: если вещь кажется простой, значит, ты плохо её понимаешь.

Он поднял сердце двумя пальцами. Тёмные нити внутри потянулись к его руке, но не коснулись.

— В материи должны сложиться связи. Мелкие. Упрямые. Невидимые. Как нити грибницы. Сама по себе глыба мертва. Но если форма сошлась правильно, если удар пришёл туда, куда надо, если рядом был сырой жар мира, сила найдёт, за что зацепиться.

Я хотел переспросить про «сырой жар», но вместо этого кивнул. С богами лучше просто соглашаться, это я понял по разговорам с их последователями еще в своем мире. Уж точно не стоит раздражать тупыми вопросами, если они говорят с тобой лично. Хотя это дварфийский бог, может, тут всё устроено иначе?

— Сила цепляется за форму, — продолжил Бурдар. — Река без русла топит всё вокруг, пока не найдет новые берега. Потеряв цельность, свод осыпается в тоннели не из злобы, а потому что там есть пространство что можно заполнить. Тут же форму даёт воля рядом умершего. Последний страх. Последняя боль. Последняя злость.

Сердце голема потемнело.

Теперь я видел не нити, а лицо. Не настоящее лицо. Отпечаток лица. Как след ладони в мягкой глине. Оно кричало, но звука не было.

— Поэтому они нападают, — сказал я.

Бурдар положил сердце обратно на верстак.

— Они не думают: «Я хочу убивать». Это слишком чистая мысль. Голем чаще грубее. Боль. Теснота. Удар. Враг рядом. Всё, что похоже на того, кто был рядом в миг страдания, становится частью страдания. Разумные особенно. Потому что отпечаток помнит: я был таким. Или почти таким. Значит, они виновны. Значит, бей.

Мне стало на секунду холодно. Хотя даже в мастерских, куда проще и меньше этой, редко бывает холодно.

— А потом? — спросил я. — Они могут... стать собой?

Бурдар посмотрел на меня внимательнее.

— Иногда. Если их не разбивают. Если форма держится. Если сила течёт долго. Если отпечаток обрастает новыми слоями. Десятки лет. Сотни. Тогда из последнего крика может вырасти голос. Из рефлекса — привычка. Из привычки — мысль. Из мысли — имя.

— И часто так бывает?

— Вы обычно разбиваете их раньше.

Это прозвучало не как обвинение. Просто факт.

Я посмотрел на сердце голема. Нити внутри медленно шевелились, как черви под камнем.

— Я хочу сделать не это, — сказал я. — Не самородного голема. Не злую каменную дрянь, которая прыгает в воде и пытается нас убить. Я хочу сделать... медного человека. Из шестерёнок, рычагов, усилений. Чтобы он двигался по моей воле. Чтобы его можно было остановить. Чтобы он не был безумным.

Бурдар чуть наклонил голову.

— Автоматон.

Он произнёс это слово так, будто оно давно лежало у него на верстаке, просто я наконец ткнул в него пальцем.

Бурдар провёл ладонью над верстаком, и рядом с сердцем голема возникла фигура. Сначала пустая. Потом в ней проявились бронзовые кости, шарниры, кольца, зубчатые передачи, толстые пластины, каналы для усилия, места под руны. Она была грубее человека. Шире. Тяжелее. Почти дварф.

Потом на ней загорелись точки.

Двенадцать. Смахивает на схемку чакр в какой-то дурацкой книжке про йогу, только еще суставы до кучи помечены.

— В живом теле сила не идёт куда попало, — сказал Бурдар. — У неё есть дороги. В мёртвом их нужно сделать. Двенадцать главных узлов. Меньше — будет плохо двигаться. Больше — сожрёт работу мастеров и не даст заметной пользы. В каждый нужен кристалл.

— Сердце голема?

— Нет. Кристалл.

На верстаке появились синие огни. Обычные. Те самые, которыми освещали тоннели. Я почти разочаровался.

Бурдар усмехнулся.

— Ты слишком любишь редкое. Это болезнь в вас от Драгнура. Иногда хорошая вещь лежит под ногами так долго, что её перестают видеть.

Он взял один синий кристалл. Тот в его пальцах стал прозрачнее. Внутри вспыхивали крошечные искры и тут же исчезали.

— Кристалл не отдаёт силу. Он её ест. Медленно. И растёт. Как личинка камнежора на мягком камне. Отличие в том, что он тянет к себе еду. Поэтому рядом с ним хорошо растёт то, что тоже любит сырой жар мира. Поэтому он светится. Поэтому вы не смогли ничего с ним сделать и решили, что он бесполезен.

Бурдар взял бронзовый стилус. На воздухе появились руны. Не одна. Не десять. Сразу много. Они не висели, а становились на места, как детали механизма. Последняя руна была какая-то мерзкая. Красивая, но мерзкая. Как изысканно сделанный капкан.

— Грубой силой кристалл не заставишь отдавать, — сказал Бурдар. — Он даже не зверь. Он просто голод. Но голод можно обмануть. Показать ему такую форму, в которой отдача похожа на питание. Он будет думать, что втягивает жар в себя. А часть жара пойдёт в узел. В движение. В бронзу.

Бурдар хмыкнул и указал глазами. Я повернулся и обнаружил рядом с собой чертёж. Чертёж того, что давно крутилось в моей голове. Механический дварф. С выделенными узлами, где и какие руны гравировать.

Бурдар сказал:

— Самородный голем может ходить днями, если хорошо зародился. Потом уснёт, пока снова не напьётся силы. Твой автоматон, если мастера не испортят дело, будет жить полную кружку.

— Что?

— Ты успеешь не торопясь выпить полную кружку в Великом Чертоге. Может быть, две, если пиво или компания действительно хороши.

Да блин, а можно конкретнее? Полчаса? Час?

— Потом недели покоя. Если не сломается. Если кристаллы не треснут. Если руны не пожрут сами себя. Если бронза не поведёт. Если тот, кто им правит, не окажется дураком.

Я хмыкнул. Что-то ни о чём. И всё же...

Я смотрел на чертёж, но видел бронзовую фигуру. Видел, как она идёт. Тяжело ступая, но двигаясь быстро. Не медленнее, чем живое существо. Как маленькая крепость размером с дварфа. Перед строем. В узком проходе. Под арбалетными болтами. Под ударами. Не вечная. Не непобедимая. И на одну полную кружку.

— Можно сделать его больше, — сказал бог. — Больше бронзы, меди, вдвое больше рун. Добавить золота как источник. Так будет дольше. Намного дольше. Но иногда одной полной кружки хватает, чтобы изменить всё.

— А что будет, если они бросятся на нас? — спросил я. — Как их направить? Не злостью же. Как он поймёт, что от него нужно? Как его учить? Сможет ли он вообще ходить?

Бурдар помолчал.

— Форма сама найдёт, как стоять. Но ты прав. Нужна связь.

— Какая?

Бурдар протянул руку.

И в его ладони оказалась кружка Орма. Во сне она была чище, чем наяву. Бурдар взял стилус и провёл по боку кружки. Руна появилась не вырезанной, а как будто всегда была там, просто я раньше не умел смотреть. Руна сопряжения. Не управления. Не власти. Именно сопряжения. Две формы, которые не становятся одной, но начинают работать вместе.

Он вставил кружку в грудь автоматона. Я и не заметил, когда из чертежа тот превратился в готового, выполненного из блестящего металла.

Туда, где у живого существа должно быть сердце. Тут оно тоже было. Сердце голема в зажимах. И рядом, на держателе, так похожем на те, что делают для кружек у верстака, только намертво вплавленном в стенки, оказалась кружка Орма.