Я понимал, что подойдёт любой предмет, в котором осталось тёплое веселье, с которым связаны хорошие воспоминания, песни, смех. Что может быть ярче любви к своим? Что лучше удержит руку от неверного удара? Что вернее поведёт бронзу вперёд, когда вокруг страх, дым и крики? Ненависть? Приказ? Золото? Да, похоже, у дварфийских автоматонов будут кружки в груди. Только они хранят то, ради чего дварфы и сами вообще поднимаются каждое утро.

Бурдар снова коснулся воздуха, и руны вспыхнули вокруг автоматона сотнями бронзовых линий.

Они были прекрасны.

И ужасны.

Каждая линия переплеталась с другими, и каждую держали руны. Каждая руна требовала руки мастера. Каждая требовала выложиться за двоих, я чуял это. Каждая могла испортить всё, если ошибиться. Десятки рун. Не меньше шестидесяти. С десяток разных видов. А по-хорошему, надо будет ещё наложить те, что знают дварфы. Я уже видел, где можно добавить крутящий момент, где руну облегчения...

— Я не запомню столько рун, — сказал я.

— Уже запомнил.

— Их слишком много, — сказал я. — Это слишком трудно сделать.

— Работа часто выглядит слишком сложной. Поэтому я люблю тех, кто просто начинает делать. Ведь в этом и есть самое большое удовольствие: сделать то, что казалось невозможным.

Бурдар вдруг, совершенно неожиданно и как-то небожественно хихикнул.

— Готов поставить свою печь на то, что не пройдёт и пары часов после того, как вы построите автоматона по моим чертежам, как уже начнёте вносить дополнения и исправления.

Я обдумал эти слова.

— Скорее всего, это случится раньше.

Бурдар кивнул.

— Но почему я? — не выдержал я. — Почему из всех ты выбрал меня?

— Ты ведь дал нашему народу две новые руны, разве нет? — ответил бог. — Очевидно, что ты будешь замечен. Правда, я думал, что ты преклонишь голову под стилусом Видры.

— Но за долгие годы... Неужели никто... — начал я с поистине дварфийской скромностью.

— Это сложно, — вдруг сказал Бурдар. — Дотянуться до вас, в Нижний мир, через Срединные миры... трудно. Не так трудно, как пробить ход в скале. А трудно...

Он кивнул на бронзовую фигуру рядом.

— Как создать такое. Нужно много всего. И всё равно будет сложно. Ты тут потому, что тебе повезло. У тебя редкий и странный дар, который, как мы все думали, вы утратили навеки. Тот, что сродни божественному. К тому же, насколько мы знаем, у вас всё хорошо. Старый Враг затаился во тьме, люди наверху заняты собой и своей вечной войной...

— У нас тоже война, — сказал я.

Бурдар кивнул. Снова так, как будто я не сказал ничего нового.

— Это часть нас? От Кхар-Гхрима? — мне стало отчего-то обидно. И я очень недварфийски пожаловался: — Дварфы убивают дварфов! Неужели нельзя явиться кому-нибудь и остановить это?

— Исправить механизм, в котором сотни тысяч шестерёнок, одним ударом? Это я могу. Остановить войну среди разумных? Да ещё тех, кто произошёл от людей? — Бурдар развёл руками. — Я всего лишь бог.

Я хмыкнул, едва сдержав улыбку. И тут до меня дошло.

– Ты сказал, что у меня талант, похожий на ваш?

Бурдар ответил:

– Да. Так умели все люди Срединного мира. Не местные поверхностные люди, у которых осталась в основном способность к исцелению. А те, прежние. И они научились пользоваться этой малой силой так ловко, что их заперли в мире без потока магии. Как в тюрьме.

Бурдар помолчал. И добавил:

– Теперь, должно быть, они все уже мертвы.

Я задумался.

И промолчал.

Потом Бурдар лукаво прищурился и наклонился ближе:

– Но Видра прозрела, что так будет. Потому мы взяли вас, тогда ещё просто людей, и сбежали в Верхние миры. Отняли у вас способность менять мир, чтобы никто не нашёл. Жаль, но нас всё же нашли. По вине Лжеца.

– Хейди, – сразу понял я. – А что он сделал?

Бурдар резко изменился в лице. Не разгневался, а стал будто тяжелее.

– Хейди пришёл позже. Из Нижних миров. Мы не разглядели, как искалечена его душа. Не поняли, что он безумен.

Говоря это, он небрежным взмахом очертил на листке легко узнаваемый лысый и безбородый силуэт. И снова пришло знание: это из-за него их изгнали в подземный мир. Это из-за него дварфийские боги не смогли забрать «нас».

Бурдар стёр изображение. И сказал:

– Он лжец. Всё, что он говорит, ложь. Даже если это правда. Особенно если правда. Потому мы запретили вам говорить с ним. И отвернули его статуи, чтобы он не мог обратиться к вам.

– Тогда зачем вы оставили его статую в Семидесятидвухвратной? – спросил я раздражённо.

Я собирался признаться этому богу в том, что этот подлец со мной беседовал, но надо было как-то взять разгон.

– Статуя Хейди оставлена не для почитания, а как ловушка, – ответил Бурдар. – Чтобы убивать каждого, кого он изберёт проводником своих планов.

Я задохнулся.

Так, откровенность пока откладывается.

– Слишком сурово? – понимающе кивнул Бурдар. – Давай я покажу тебе ещё кое-что, пока ты не ушёл. Это должно тебе помочь. Во всём.

– Смотри, – сказал Бурдар.

Он провёл ладонью над верстаком, и мастерская мира вдруг стала тише. Потом Бурдар взялся за одну из кос в своей бороде. Это было странно. Даже неприлично. Дварф не трогает бороду просто так. Даже бог, наверное. Особенно бог.

Но он не расчёсывал её и не поправлял. Он потянул за бронзовое кольцо, и коса легла на верстак.

Обычная коса. Толстая. Тугая. Сложно заплетённая. В ней были тёмные, рыжие, золотистые, медные, почти белые волоски. Некоторые казались толще других. Некоторые уходили вглубь плетения и пропадали. Некоторые, наоборот, выходили наружу, блестели, цеплялись за соседние пряди.

– Жизнь разумного, – сказал Бурдар.

Я хотел сказать, что не понял. Но не успел. Потому что коса вдруг перестала быть косой. Я увидел в ней дорогу. Дом. Чашу на столе. Детскую руку, вцепившуюся в бороду отца. Первый молот. Первую ошибку. Первую драку. Друга, которому не сказал нужного слова. Врага, которому сказал лишнее. Долг. Обиду. Работу. Песню. Страх. Смех. Кружку, поднятую над столом. Лицо, которое ждёшь увидеть после долгого перехода.

Волосы больше не были волосами. Не были они и вещами. И всё же я видел вещи.

Их было слишком много. Каждая жизнь, похоже, вообще состояла из слишком многого. Из того, что сам помнишь, из того, что забыл, из того, что сделал не думая, из того, что хотел сделать и не успел. Из чужих взглядов. Из чужой боли. Из того, кому ты помог, и того, кого подтолкнул в пропасть, даже если не заметил.

Нити связей. Вот что такое жизнь, понял я наконец.

– Смерть не рубит косу, – сказал Бурдар.

Он не поднял нож. Не ударил. Не оборвал. Просто коснулся плетения пальцем.

Коса начала распускаться.

Медленно. Не страшно. И от этого почему-то страшнее.

Волоски расходились в стороны. Не исчезали. Не падали пеплом. Не обрывались. Просто больше не держались прежним узором. То, что было одним, становилось множеством. Тёмная прядь ушла вниз, в камень. Рыжая потянулась к пламени. Тонкая белая нить зацепилась за край верстака. Несколько медных волосков взметнулись к невидимому потолку и там растворились в звоне молотов.

– Вот, – сказал Бурдар. – Это смерть.

Я смотрел, не моргая.

– И где он? – спросил я.

– Кто?

Я не ответил. И так было понятно.

Бурдар посмотрел на меня не ласково. Серьёзно. Даже сухо.

– Его нет прежнего.

Эти слова ударили сильнее, чем если бы он начал утешать.

– Орм расплетён, Скьель. Не спрятан в соседней палате. Не пьёт лучшее пиво в моём чертоге. Не сидит у моего стола таким же, каким ты его помнишь. Прежняя коса распущена.

Бурдар указал на расходящиеся нити.

Некоторые из них вдруг загорелись мягким золотым светом. Не ярким. Не победным. Скорее тёплым, как бронза, которую только что вынули из формы и ещё нельзя брать голыми руками.

– Эти мои, – сказал Бурдар. – Работа. Упрямство. Радость хорошо сделанной вещи. Смех над дурной вещью, которую всё равно придётся чинить. Я сберегу их и направлю в новую жизнь здесь, в Верхнем мире.