— Быстрее он хочет! — снова оскалился Орм. — Башка пополам! Сейчас все сразу станут быстрее, раз Скьель попросил!

Кажется, Орм был в бешенстве. Я никогда не видел его в бешенстве и потому не мог сказать точно. И тут его лицо вдруг изменилось. Он увидел что-то за моей спиной. Что-то важное.

— Бочка! — заорал Орм так радостно, будто ему принесли сына, которого он не видел двадцать лет. — Бочка, срать вам в бороду! Кто её дотащил?!

Я обернулся. И действительно, несколько дварфов, судя по виду из носильщиков, тащили бочку. Из грибнины. Характерного вида. Из таких мы в походе пополняли жар-желе в фонарях.

— Сюда! — Орм чуть не запрыгал на месте. — Сюда её! Нет, не получится катить! Подними, нассы Кхар-Гхрим тебе в кружку! Подними!

— Она тяжёлая! — проорал один из тех, кто тащил.

— А ты лёгкий, что ли?!

Они как-то втолкнули бочку к баррикаде. Орм бросился к ней, выхватил у кого-то кирку и одним ударом сбил пробку. Из щели потянуло знакомым сладковато-едким запахом. Потом он ударил ещё раз, уже по боку, и густое желе медленно вывалилось наружу, как расплавленная янтарная каша. Оно не текло водой. Оно сползало. Липло к грибнине, к щитам, к ремням, к камню. Орм обеими руками перевернул бочку, явно обжигаясь даже через рукавицы, и полил завал сверху.

— Ещё! — крикнул он.

— Это последняя!

— Тогда уходите!

Он размазал жар-желе по баррикаде подобранным тут же обломком щита, словно покрывал пивную бочку защитным слоем хитинового клея. Лицо у него было совершенно счастливое.

Видимо, я ошибся. Это не ярость, а безумие.

Тем временем поток бегущих почти прекратился. Это значило, что почти некому уже проходить. Последние раудмальцы вваливались в проход по одному и по двое. Один без шлема, с рассечённой до кости головой. Другой с чужим копьём, торчащим из бедра. Третий тащил на себе дварфа, который был очевидно мёртв, но он всё равно тащил, потому что, возможно, ещё не знал.

— Скьель! — Орм шагнул ко мне, схватил за край щита и дёрнул так, что я едва не ткнулся в него шлемом. — Уходи!

— А ты?!

Он посмотрел на меня с таким искренним раздражением, будто я спросил, почему пиво мокрое.

— У меня тут работа!

Я сбросил его руку со щита и оттолкнул. И развернулся в ту сторону, откуда сейчас должны были подойти дварфы в бронзе и тьме.

Орм вдруг сорвал с пояса свою кружку.

Не просто кружку. Личную. Любимую.

Он сунул её мне в руки.

Я не взял.

Он ударил меня кружкой в грудь.

— Отнеси Гриму! — заорал он мне прямо в ухо.

И это почему-то сработало.

Не «уходи». Не «спасайся». Не «беги». Это всё были слова для людей. А вот «отнеси Гриму» было делом. Поручением. Работой. Дварф может не понимать, почему мир рушится, но если ему дали вещь и сказали, кому отнести, тело уже знает, что делать.

Я схватил кружку. Развернулся. Пробежал несколько шагов в проход. Остановился.

Потому что понял: делаю что-то странное.

Очень странное.

Я же не мальчик на побегушках. Я не волокита с поручением. Я бросаю Орма. Я ухожу, потому что он всучил мне кружку, как тупому короткобороду, и я послушался. Я даже успел разозлиться. На него. На себя. На дварфийское тело, которому приказ с предметом оказался понятнее смерти рядом.

Я обернулся.

Орм уже поджигал баррикаду. Сорвал с головы шлем и осторожно капал горящим жар-желе вокруг. Жар-желе не вспыхнуло сразу. Оно занялось жадно, липко, светя изнутри. Огонь пополз по баррикаде, будто проснулся. Но это был не бензин.

Свартскардцы подошли ко входу ровной стеной. Не кинулись. Заглянули. Посмотрели. И только после этого рванули вперёд. Не все. Несколько самых сообразительных. Быстро, отбросив щиты. Они хотели растащить баррикаду до того, как Орм успеет её поджечь. Правильно хотели. Очень правильно. Ненавижу умных врагов.

Свартскардец с боевым топором в руках добежал первым.

Орм бросился на него.

Не с оружием. Оружия у Орма уже не было. Или было, но он не успел его взять. Он ударил свартскардца плечом, вцепился в него обеими руками и повалил прямо на горящий край баррикады. Второй свартскардец ударил Орма топором в спину. Третий ткнул копьём. Орм даже не отпустил первого. Только навалился сильнее, прижимая его к жар-желе, как пьяного ученика к чанам, чтобы тот наконец понял технологию.

Они отбросили Орма в сторону. Схватили одну из тачек, набитую каким-то хламом, дёрнули, но верёвки держали крепко. Всё это время жар-желе разгоралось. Как древняя лампа накаливания, наливаясь светом. И жаром.

Свартскардцы рубанули по верёвкам топором, но снова схватить и дёрнуть уже не смогли. Жар не давал им подойти, заставляя испуганно прикрывать руками бороды. Жар-желе уже занялось сразу по всей куче. Оранжево-белый свет ударил в глаза. Огонь полез вверх и в стороны, липкий, яркий, злой. Обработанная грибнина давала густой, едкий дым. Свартскардцы отшатнулись, и на мгновение я увидел Орма в этом свете. Чёрный силуэт, широкий, упрямый, всё ещё навалившийся вперёд.

Потом пламя скрыло его.

Жар ударил мне в лицо так, что я попятился. Потом ещё. Воздух стал густым и злым, как кипящая смола. Я закашлялся, прижимая к груди кружку Орма. Кто-то сзади схватил меня за плечи и потащил. Я, кажется, сопротивлялся. Или просто плохо шёл. Ноги не понимали, что пол уже не качается. Это я качаюсь.

Я вывалился из прохода последним.

Сразу за мной дварфы навалились на каменную дверь. Огромная круглая плита пошла по желобу, закрывая проход. Из щели ещё било светом и жаром, а сверху по своду ручьём тёк густой дым. Рядом уже работали десятки дварфов. Кирки били по заранее намеченному выступу. Кто-то тащил клинья. Кто-то орал, куда ставить подпорки, чтобы потом выбить. Камень хрустел, как сахар на зубах. Вкусно.

Они собирались обрушить часть прохода за дверью. Сделать то, что дварфы умеют лучше всего: превратить дорогу в стену.

Так закончилось то, что после назовут Битвой Лучших.

Мы добрались до Раудмаля недели спустя. Я несколько запутался в течении времени. Нас лечили в цитаделях, за нами ухаживали. Молчаливые и хмурые клеевары везли и несли тех, кто не мог ходить. В том числе и нас.

Все были ранены.

Кроме Грима.

Торв был изранен сильнее всех. И он же быстрее всех пошёл на поправку: раны его не воспалялись и затягивались стремительно. Поэтому под своды Раудмаля он вошёл своими ногами. Как, впрочем, и все остальные.

Меня дважды ткнули копьём в спину. Удар в спину — потенциально самый опасный удар. Но раны от них остались неглубокими. Спас доспех.

Так же было и с остальными. Мы ослабели. Потеряли много крови. И всё же никто не получил ранений внутренних органов. Невероятная мощь наших организмов ставила нас на ноги быстрее, чем можно было ожидать.

Жаль, руки у нас не отрастали.

Какой-то ловкий свартскардец умудрился отсечь Стуру кисть правой руки. И хотя он не истёк кровью, а рана быстро перестала кровоточить и стала затягиваться, подобное увечье делало дварфа менее полезным.

И это будет угнетать любого дварфа.

— Зато теперь мне не придётся объяснять, почему я пошёл в охотники, — пошутил однажды Стур.

Мы сделали вид, что смеёмся.

В Великом Чертоге Раудмаля мы сели за длинный стол, за которым когда-то могли сидеть разом четыре сотни дварфов. Когда-то тут мы сидели со всеми аристос. Каждый сел там, куда привык садиться прежде.

И оказалось, что за столом не достаёт не меньше двух сотен едоков.

Это был молчаливый пир.

Поэтому мы с облегчением встали, когда подошёл короткобородый и сказал, что Грима зовут старейшины. Мы, разумеется, пошли с ним.

Нас встретили в маленьком зале. Старейшины. И, как я уже привык к такому, кроме старейшин тут были вооружённые хеймары с щитами в руках.

Встал один из старейшин. Дварф этот был ненамного старше меня и даже близко не седобородым. Пора бы им уже придумать другие названия для своих главных.