Но дварфы слушали иначе. Для них всё стало понятно. Точнее, ничего не понятно, но в нужный момент всё станет понятно. «Как загорится зелёный, идти вперёд». Просто держи инструкцию в голове.

Когда все остальные разобрали свои хитиновые таблички и пристроились в честную очередь, чтобы задать свои вопросы, я тихонько ушёл. Дварфы не особо скрывали предсказания ни от других, ни от жрецов.

Я малость опасался, что остальные боги мне выпишут чёрную метку. Что бы там ни говорило существо, назвавшее себя Лофтом, я сомневался, что другие боги не держат на него зла. И это не потому, что он чёрный. Вспыльчивый он какой-то. И очень эгоистичный.

Обдумав произошедшее в его храме, я решил, что он взбесился не просто потому, что я начал управлять его картой без спроса. А потому, что он сам до этого не додумался.

Это уже другое. Дварф может кинуться в драку, а то и упасть в тёмный омут бездумной ярости, если увидит, что кто-то схватил его любимый инструмент. Но только при условии, что этот кто-то не делает этим инструментом нечто достойное.

Скьель не раз видел, как, увлёкшись, ученики выхватывали у наставников из рук всё, что им понадобится, и дварфы только ворчали, изображая недовольство. Но некоторые, некоторые бесились именно если кто-то делал не хуже. Таких, впрочем, очень недолюбливали.

Как ни крути, но Лофт показался мне и в самом деле малость похожим на дварфа повадками. И оттого его поведение было ещё более неприятным. Чем больше я о нём думал, тем больше он мне не нравился.

Оставив остальных в зале Оракула, я подошёл к стоящему у одного из входов младшему жрецу, или кто он там. Он присматривал за порядком и направлял запутавшихся в сложной и незнакомой обстановке дварфов, а таких было полно.

Я тихо задал ему вопрос, не очень надеясь на ответ. К моему удивлению, он понятливо кивнул. Подозвал знаком дварфа с седой бородой.

Я повторил вопрос седобородому. Тот понятливо кивнул. Подозвал третьего.

В этот раз повторять вопрос мне не пришлось. Седобородый сам уже что-то нашептал подошедшему крепкому дварфу, тот внимательно посмотрел на меня и знаком предложил следовать за ним.

Я к этому моменту уже вспотел от невыносимого стыда из-за того, что создаю незнакомым дварфам столько мороки.

Нет, со стеснительностью надо что-то сделать. Хотя что тут сделаешь.

Меня провели к вагонетке облегчённой конструкции. Пассажирская? Сопровождающий отправился вместе со мной.

Вагонетка скользила под уклон, нам оставалось только приглядывать за скоростью, держа руки на тормозных рычагах. Я, не удержавшись, громко спросил, стараясь перекричать шум от набегающего воздуха:

— Ты ведёшь меня к Фруне Низкий Свод?

Сопровождающий посмотрел на меня внимательно. Кивнул. Подумал. И показал знаками:

— Да.

С жестом прочности. Получилось: «Да!»

Фруна была тем самым дварфом, кого «заметили» боги. А конкретно Видра — богиня мудрости и знаний. Если уж у кого про руны спрашивать, так это у неё.

По моим прикидкам, камнежор становится полностью взрослым года за три. Время вроде было. Но имело смысл поторопиться: у меня тут некоторым образом вспыльчивое божество дедлайны ставит.

Меня провели не просто к Фруне Низкий Свод. Вернее, к ней-то меня и провели. Но я ожидал привычное зрелище: долгий путь через мастерские, среди рядов верстаков и рабочих мест, и меня подведут к одному из них. Возможно, самому богато украшенному. Может, даже в центре. И там будет сидеть она. Или, если она слишком стара, меня проведут в родовую галерею, и там, в жилых палатах, она будет лежать, укрытая двумя одеялами и заботой внучек.

Случилось именно так. Но иначе.

Меня провели к месту, которое по всем признакам должно было называться родовой галереей, но... ею не было. Дварф бы не смог подобрать нужное слово. Я бы назвал это резиденцией. Причём резиденцией не человеческого вельможи, нет. Может, если бы какой-нибудь тосканский герцог эпохи Возрождения внезапно стал дварфом, ушёл жить в глубину горы, выучился резать камень, возненавидел лишние изгибы и начал строить всё так, чтобы оно пережило поколения, осаду Старого Врага и затопление, получилось бы примерно так.

Сначала был длинный проход, облицованный серым камнем с тонкими медными жилками, поблёскивающими в лучах фонаря, как блёстки. Камень не просто выровняли. Его выправили до состояния нравственного упрёка всем остальным мастерам по камню, что выравнивают стены. Ни выступа, почти невидимые щели между облицовочными плитами. Но при этом всё вокруг не казалось пустым. По стенам шли узкие ниши с синими кристаллами подсветки, внутри и на углах неглубокие рельефы: своды, крепи, подпорки, дварфы с отвесами, дварфийки с чертёжными пластинами, разрезы каких-то механизмов. Не подвиги. Не битвы. Работа. Очень хорошая работа.

Потом проход открылся в зал.

И я остановился.

Внутри был бассейн.

Он был глубокий. Я нутром почуял. Для дварфа увидеть рядом двухметровый бассейн, это как для обычного человека оказаться на краю крыши двадцатиэтажного здания. Ладно, не прямо под ногами, но чувство неприятное. Ограждения нет, поэтому двигаться дальше хотелось очень осторожно.

Вода темнела в прямоугольной чаше сложной формы из тёмного камня, почти чёрного, с зелёными прожилками. По краям шли низкие ступени, а над водой, под самым сводом, тянулись тонкие медные трубки. Из них капала вода. Не потому, что протекали. Нет, слишком уж ровно капала. Каждая капля падала с собственной медленной важностью, ударяла по поверхности и расходилась кругами. Вдоль стен стояли бронзовые чаши со светящимся жар-желе, но свет был приглушённый, мягкий, тёплый. Вода отражала его так, что весь зал чуть шевелился.

Как человек я сразу подумал: роскошь.

Как дварф я подумал: зачем?

Потом присмотрелся и понял: не просто бассейн. Водомер. Огромный, безумно красивый, встроенный в дом водомер. На бортах чаши были нанесены деления, руны, крохотные знаки, похожие то ли на числа, то ли на молитвы для очень занудных богов. Вот там, почти вровень с водой, разделительная переборка, за которой пустое сейчас углубление размером с джакузи и аккуратным рычагом подъёмника над ним. Похоже, в нём можно мерить объём предметов сложной формы. Несколько бронзовых поплавков на тонких цепях уходили в боковые ниши. Там что-то тихо щёлкало.

Вокруг работали дварфийки. Молодые, в аккуратных передниках, с уложенными волосами, с простыми, но очень хорошо сделанными украшениями. Кто-то переписывал знаки на тонкие металлические пластины. Кто-то разбирал непривычный механизм вагонетки.

Охрана тоже была.

Не демонстративная. Не стояли двое здоровых бородачей с копьями у двери, не пялились грозно на каждого вошедшего. Но я заметил дварфа у дальнего прохода. Он сидел на скамье, будто просто отдыхал, и чинил ремень на щите. Это трудно делать в кольчуге, но возможно. Почему нет.

Другой широкоплечий дварф в наборной броне перебирал на столе чертежи на больших кожаных листах. Делал он это неторопливо, поскольку ему приходилось не очень удобно. Короткий метательный топор зато был прямо под рукой.

А у бассейна, у самой воды, будто наблюдая за поплавками, стоял крепкий седобородый старик. Он то и дело переводил взгляд на меня. Потом на поплавки. Спокойное, но сосредоточенное лицо. С таким лицом стоят, когда уже заметили прыгунка и ждут, сделает ли он глупость и нападёт.

Место было странное. Слишком централизованное.

В обычной родовой галерее всё держалось бы на роде. На старших, младших, общих нишах, семейных проходах, местах работы, памяти, еды, сна. Тут же всё, совершенно всё, было собрано вокруг одного центра. Вокруг Фруны.

Сопровождающий подвёл меня к боковому залу, где стояли столы. Не обеденные. Рабочие. Длинные каменные плиты на низких основаниях, с изящными, оплетёнными орнаментом желобами по краям, чтобы ничего не скатывалось. На них лежали механизмы, чертежи на кожаных листах, странные устройства, куски камня, рунные плиты с намеченными мелом рунами, инструменты и книги.