— Ты говоришь о том, что Хейди не начнёт новые козни, пока не закончит с этой, — догадался Толкователь. — Нам лишь стоит присматривать за Скьелем.

— Дадим ему три года, — сказал лагвёрд. — А потом сломаем Хейди его затею, сломав его инструмент. Да. Так будет надёжнее.

— Но и присматривать надо очень внимательно, — сказал Толкователь. — У меня есть хороший дварф для этого. Я поговорю с ним. Он не будет отходить от Скьеля ни на шаг. И если Скьель станет делать странные и непонятные вещи, убьёт его.

— На это я могу согласиться, — всё обдумав, сказал лагвёрд.

Фруна тяжело вздохнула. Эмиссаров Хейди за её жизнь в Семидесятидвухвратной цитадели было... десяток? А ведь она узнала эту тайну только благодаря благословению Видры, далеко не сразу. До этого в тайну Хейди было посвещен узкий круг жрецов. И они просто убивали каждого, кто побывал в храме Хейди. И тот отлично развлекался, заманивая туда разными способами их родственников.

Только она поняла, что Хейди может влиять на дварфов и за пределами своего храма. Просто именно в Семидесятидвухвратной ему с этим было проще всего.

Хейди, похоже, редко имел больше одного эмиссара. Видимо, ему не хватало силы на большее. Или он не хотел ничего упускать, наблюдая за ними. Он одаривал их странными дарами, давал странные указания, но всегда они вдруг становились преданны ему. Ложь, разумеется. Ложь, густо замешанная на правде.

Обычно эмиссары Хейди гибли сами в рискованных затеях. Но некоторые оставляли после себя опасные последствия. Один из них создал то, что сейчас называют Свартскардом, объединив пять находившихся рядом цитаделей. И превратил алчность, присущую старателям, из желания пробить новую штольню в желание принудить других дварфов платить «подношения Драгнуру». Те, кто был достаточно далеко, запросили помощи у других крупных хеймов. Конечно же, такая помощь нуждается в оплате, и сейчас похожая система, с назначенными из главных хеймов лагвёрдами-хирдоводами, следящими за честной выплатой подношений, распространилась почти на всех дварфов.

Кончилось всё сражениями дварфов с дварфами. В больших хеймах даже появились дварфы, что только и делали, что охраняли пределы своих хеймов с оружием в руках. И хотя история со Свартскардом произошла ещё до Фруны, она всегда ужасалась, как далеко в будущее могут проникнуть ростки зла, проросшие из спор, брошенных Хейди.

Поэтому она сказала:

— Нам нельзя рисковать. Пусть Скьель живёт. Пусть придумает руны. Но когда пройдёт половина от назначенного ему Хейди срока, он должен умереть.

Все обдумали это. И никто не нашел более надежного решения.

Вернувшись в Раудмаль, я почти сразу понял, что счастье существует. И это не идиотский белый песок и солнце. Даже не слова любви, произносимые нежным голосом. Оно было низким, каменным, тяжёлым и стояло у стены в мастерской.

Верстак.

Мой верстак.

Не временное место за чужим столом, где каждый резец лежит не там, каждый в мастерской делает вид, что не считает царапины на своей столешнице. Нет. Настоящее рабочее место. Выделенное. Под меня. С креплениями, лампой на бронзовой руке, полкой для пластин, желобом для стружки и даже держателем для кружки.

Я некоторое время просто стоял и смотрел.

Грим, кажется, сказал что-то за моей спиной. Я не расслышал. Возможно, это было важно. Возможно, он сообщил, что нас осадил Старый Враг, свод пошёл трещинами, а Орм украл всё пиво в радиусе трёх переходов и нам надо бежать его ловить. Но в этот миг передо мной был верстак, и мир временно сузился до правильной высоты столешницы.

Столешница была почти идеальной.

Почти.

Я провёл пальцами по камню и нашёл едва заметную неровность у правого края. Не опасную. Не мешающую. Но теперь я знал, что она там есть. Это было приятно. Хорошее рабочее место должно иметь один маленький недостаток, чтобы мастер мог сразу начать с ним внутреннюю вражду и почувствовать себя дома.

— Тебе подходит? — спросил кто-то.

Я понял, что улыбаюсь.

Это было несколько неприлично. Без явного повода и слишком широко. Я немедленно нахмурился, чтобы сохранить достоинство, но поздно. Торв уже заметил и довольно хмыкнул.

— Он сейчас начнёт мурчать, как кошка, которую гладит дварфийка! — объявил Торв, и я услышал тихие выдохи.

Так мы привыкли смеяться во тьме.

— Дварфы не мурчат, — машинально ответил я.

Это только вызвало новую волну хохота шёпотом.

Я разложил свои инструменты. Переставил резец для камня на палец левее. Нет. Вернул обратно. Потом поставил кружку в держатель. Проверил, не мешается ли под локтем если повернуться. Снял. Поставил снова. Держатель был сделан умно: кружка входила плотно, но не застревала. Её можно было взять одним движением, не отрывая взгляда от работы. Кто бы ни делал этот держатель, он понимал жизнь.

Проверил лампу. Бронзовая рука держала её на трёх шарнирах. После Фруны я уже не мог смотреть на шарниры спокойно. В каждом виделась возможность. Места под линии, которые ещё не стали рунами, но уже дразнили пальцы.

Тень от резца должна падать не на линию, а рядом. Иначе потом сидишь, как глупый короткобород, и режешь темноту.

Я сел.

Потом тут же встал.

Сиденье было хорошее, но я не отрегулировал расстояние до верстака. Нельзя начинать работу, если сидишь неправильно. Это отвлекает и утомляет. Я подвинул табурет. Сел снова. Положил руки на стол.

Вот, теперь правильно.

В голове уже теснились знаки. Если получится повторить ту же руну. Если я не случайно нацарапал удачную глупость у Фруны. Или попробовать сделать иначе? Другую руну? Я успел трижды набросать новую руну и трижды смыть её, прежде чем у меня начал зарождаться новый замысел. После этого я стирал только некоторые части. Потом перерисовал начисто. Подправил. Остался доволен. Начал переносить на медь, и меня кто-то грубо потряс за плечо.

Я вскочил, чтобы ударить. Но Торв этого ожидал и успел отскочить.

— Тревога, — сказал он. — Нам следует вооружиться и прийти к нижне-южному проходу. Туда подошёл отряд Свартскарда.

Он уже был в своей новой кольчуге с железной чешуёй на груди. Внимательно посмотрев мне в глаза, он убедился, что я его понял. После чего ушёл прочь.

Я обернулся на верстак. На недоведённую до конца черту на меди. И почувствовал, как от ярости мне становится больно внутри головы.

Война — это когда тебе не дают доделать работу.

Я развернулся, не став собирать инструменты, и зашагал в жилые палаты. Мне выделили одну поблизости, это было близко. Я собирался убить всех, кто мне мешает, и вернуться как можно скорее.

Мне всё же пришлось вернуться на полпути за кружкой.

Главного свартскардца звали Варгн, и у него был безобразный шрам на скуле. Это мне сообщил Орм вполголоса. Он всегда успевал узнать больше других. И это был не отряд, а послы.

Варгна и остальных не пустили дальше первой двери. Старейшины Раудмаля говорили с ним через щели стрелковых галерей, а закованные в железо аристос стояли перед второй дверью. Нам места не хватило, но старейшинам приходилось говорить громко, как и Варгну. мы слышали из-за спин передних. С ним было всего десяток человек. Уже знакомые мне брони — зачернённая бронза, только местами оставленный благородный металл.

— О его приходе знали заранее, но нам не сказали, — пожаловался Орм. — Я только начал смешивать ингредиенты...

— Тише, — рявкнул Грим.

Мы не успели к самому началу разговора. Похоже, нас вообще не собирались звать. Но из тьмы на звук голосов выполз оголодавший здоровенный ползун, и свартскардцам пришлось ждать, прикрывшись щитами, пока его пристрелят из арбалетов. А он, тварь, живучая, попасть надо в голову. Пришлось повозиться, и всё равно кончилось тем, что один из сотников Раудмаля, Хродн из рода Тусклых Фонарей, славных своими походами во тьму, вышел вперёд.

Второй, Орвек, остался командовать аристос у прохода в цитадель.