Яркий, похожий на яйцо, полупрозрачный драгоценный камень, играющий радужными переливами в свете моего фонаря.

Сердце голема воздуха.

Его я схватил первым и закинул за пазуху, под ворот поддоспешника. А остальные три взял спокойно, не таясь.

Торв опустил меня вниз, и мы пошли обратно.

Когда мы вернулись, нам было очень плохо, и нас пришлось долго отпаивать пивом. Когда мы пришли в норму, все уже давно рассматривали сердца големов.

И они всех разочаровали.

Особенно меня.

Я ожидал найти атомный реактор, а нашёл лампочку. Совершенно очевидно, что дварфы веками экспериментировали со светящимися синим кристаллами. Если бы в них была магия, они бы уже давно это выяснили. И то, что сердца големов выглядят так похоже на эти кристаллы, которые для человека, по сути, так же просты и очевидны, как покатые булыжники, оставшиеся после ледников в рельефе, заставило меня беспокоиться, что моя идея провалилась.

И всё же, даже если Сердца окажутся и в самом деле мусором, зашли мы в Фейтхолл не зря. Нас тут ожидали письма из дома. Не всех: Стур не писал, Гриму не ответили. Я даже не помню, кто отдал нам письма. Схватив своё, я отошёл в сторону. Высокие белые арки гостевых палат выходили в небольшой, очень богато отделанный тоннель, который вполне возможно кто-то смог бы назвать «рекреационной зоной». Я прочитал письмо там.

Это было письмо от отца. Мне было странно и очень неудобно читать квадратики аккуратных рун, вышедших из-под руки мастера-гравёра. Он писал... нормально. Где-то даже недварфийски заботливо. Он ничего не требовал. Ни в чём не обвинял. Просто писал так, словно я ушёл по делам в другую цитадель.

Это делало всё только хуже.

И всё же в рунах отца чувствовалось что-то ещё. Там была и тревога за меня... и гордость. И осторожность, чтобы не мешать.

Мы не стали обсуждать содержимое наших писем, кроме одной детали. Камнежоров. Пока с ними всё не до конца ясно. Личинки, которых начали кормить «своим сырьём» в разных крепостях, не болеют, но надо подождать, пока они подрастут и дадут потомство: в этом основная проблема с заражёнными, их потомство нежизнеспособно.

Строки писем разбередили нам душу. Мы с Торвом стали вспоминать цитадель. Чего не делали никогда. Какой-то мелкий, но, видимо, запутавшийся в бороде его памяти случай вспомнил Грим.

И тут мы обратили внимание на Дрогна.

Чёрный как уголь каменный хлеб, который нам выдали в Фейтхолле, в этот раз никто есть не захотел: обошлись запасами из Раудмаля. Но одну «буханочку» всё же размочили в бурде, которую они выдавали за пиво. Чтобы не пить это самое «пиво», как я серьёзно подозреваю.

Дрогн затих в углу, отщипывая от каменного хлеба куски. Каменный хлеб, явно вступив в химическую реакцию с пивом, превратился в пластилин. Даже на вкус, похоже. Отщипнув кусок, Дрогн довольно ловко лепил из него фигурку. Человечка или камнежора. А потом отправлял в рот.

Заметив наши взгляды, он смутился. Прорычал в бороду:

— Мы делали так в детстве.

И набычился.

Все отвернулись, понимающе переглянувшись. Такой хлеб мог лежать... Да хрен его знает сколько. Высыхая, он всё равно оставался тяжёлым как кирпич и таким же по съедобности. В отдалённых складах, где мы с Торвом добыли сердца големов, этих буханок были сотни кубометров. Не удивлюсь, если им лет сто. В воде он не размокает, только в дварфийском пиве. А вот оно столько не хранится. По разным причинам. В первую очередь из-за ежедневного расхода, разумеется.

Но кормить этой штукой детей...

Дрогн рос в тяжёлое для его цитадели время. Но об этом он расскажет сам, если захочет.

Вскоре мы легли спать. Засыпали плохо. Всё же Грим решил нас ограничить, поэтому часть еды за ужином пришлось добирать тем, что дал Хальд. Жидкое пиво, каменный хлеб... Это делало настроение... слегка человеческим. Плохим. Навалилась какая-то усталость.

Мы все некоторое время ворочались, но только Стур захрапел, как в палаты ворвался Дорн Меднорук. Вскочили мы ещё до того, как он до нас добрался: грохот разносился по галерее впереди него. И не столько из-за него, сколько из-за огромной свиты: пяток дварфов в доспехах и с оружием, десяток каких-то очень дорого одетых, в диковинные ткани, вдвое больше всевозможных хранителей и смотрителей. Среди последних — испуганная борода Хальда.

Меднорук почти бежал к нам во главе целой армии. Но ворвался в наши палаты, к счастью, только с двумя аристос Фейтхолла в кольчугах, со щитами и, внезапно, мечами на поясах. Я заметил, что у них на шлемах жёлтые полосы. Подражают избранным Раудмаля?

Меднорук, тяжело дыша после быстрого шага, вихрем пронёсся мимо нас к Гриму. Схватил того за плечо. Придвинулся. Излишне грубо, как по мне. И сунул ему что-то в руку.

— Эйдскель. Ты идёшь туда. Теперь ты хирдман над всеми, кто держит Кхар-Дун.

Ещё до того, как Дорн Меднорук успел закончить, Грим демонстративно взглянул на брусок золота, который ему сунули в руку. Так, чтобы мы тоже увидели. А потом взял руку Дорна и вложил золото обратно тому в ладонь. И громко произнёс, глядя прямо в глаза:

— Таких нужно две!

Повисла небольшая пауза. Дорн выпучился на Грима. Похоже, он так удивился, что даже рассвирепеть забыл. Паузу нарушил густой, как из бочки, бас Торва:

— Две кружки!

Дорн Меднорук потратил немало времени, чтобы прожевать и проглотить то, что рвалось из него наружу. Потом он наконец выдавил:

— Это задаток.

И выронил золото на ложе Грима.

— Остальное получите после работы.

После чего развернулся и сбежал с той скоростью, с какой мог бы убегать от подступающей воды.

— Надо бы сказать «каждому», — подумал я вслух, проводив взглядом Дорна.

Топот множества ног быстро удалялся. Даже быстрее, чем приближался. Догонять будет трудно. Мне следовало думать быстрее.

— Никто не сможет сказать, что ожидал, что он согласится и на предложение Торва, — машинально поддержал меня Грим.

Он поднял золотой слиточек и протянул его Стуру. Очень похожий на «батарейку» Раудмаля, только украшенный немного по-другому. Похоже, тут уже есть какая-то стандартизация драгоценных металлов. Стур спрятал его в больше похожий на сундучок кармашек на поясе.

Спать и вовсе расхотелось. У нас ещё осталось немного жидкого пива, что многое говорит о его качестве, поэтому все решили выпить и обдумать произошедшее.

К счастью, долго ломать голову не пришлось. Явился Хальд Ключник с сообщением, что он выделяет нам носильщиков до границ каверны и вообще готов помочь со всем, чтобы мы выступили как можно раньше, ведь время не терпит.

Мы попросили пива получше, но в этом он отказал, сославшись, что указаний на смену ступени снабжения Дорн не дал. Впрочем, это не вызвало у нас особого возмущения: Хальд присел к нам и объяснил произошедшее.

Свартскард подступил к Кхар-Дуну. Строит лагерь. Подтягивает войска. Не иначе, готовится к штурму.

Сообщив эту новость, Хальд тут же скрылся, предвидя новые просьбы. Но и за эти сведения можно быть ему благодарным.

К Эйдскелю мы шли быстро. Нормальной еды в Фейтхоле с собой нам так и не дали. Чёрный каменный хлеб, слабое пиво. Что хуже, приходя в цитадели, мы теперь уже были не охотниками, а вроде как «хеймарами Фейтхолла», и это меняло к нам отношение. Многие цитадели встречали нас заметно хуже, чем просто охотников, пусть даже и идущих мимо по своим делам. В одной даже начали требовать плату за еду, которую мы брали с собой.

Охотников кормили, одевали и даже чинили по обычаю, сейчас же нам прямо сказали: «Ваш хейм богат, вот пусть вас и кормит». Нам на помощь приходили лагвёрды. Очень похоже, что если бы не они, в некоторых цитаделях с нас бы попытались стрясти и плату за еду на столах.

Мы успели. Свартскард, похоже, не торопился. Они строили лагерь. Дварфийский: судя по рассказам нескольких отчаянных дварфов, подошедших посмотреть поближе, они возвели долбаную крепость на своём конце Кхар-Дуна.