А потом вдруг раз... и бой кончился.

Пауки бежали.

Поставленная мне ранее Гримом задача сходить во тьму, найти Бледных и поубивать их всех как-то потеряла актуальность. Но не успел я сделать и пары глотков пива, как кто-то уже орал, что меня требует к себе Грим.

Мы, разумеется, не стали никого преследовать. Но остались на месте боя. И даже возвели победный знак: три здоровенных валуна, на верхнем из которых я наскоро и грубо выбил надпись: «Старый Враг повержен хирдом Медного Горна, год 1028 от Исхода».

День я не знал. Надо у Хранителя Памяти спрашивать.

Пока часть нас занималась этим, остальные собирали трофеи. Ну, для кого-то трупы, а для нас ценный хитин и вкусное мясо. Отвратительное, но на грибнину пустим, в конце концов.

К моему удивлению, мы прикончили всех четверых Чёрных. Они были здоровые, как слоны, но у нас были тачки и колёса. В общем, дотащили.

Второе удивление: мы потеряли только двух дварфов убитыми. Ещё двое были тяжело ранены. Мелкие пауки перекусали как бы не треть хирда, но от этого быстро отходили. Предварительно как следует опухнув, но всё же никто не умер. Ещё десяток, вроде Брока, укушенные красными, вообще отделались легче всех: вздремнули и пришли в себя голодными и весёлыми.

Ещё троих мы не досчитались. Пропали. Кто-то рассказал, что в начале боя двое волокит сорвались и побежали к цитадели. Короткобороды. Впрочем, у них не было места в строю, и хотя это постыдно, можно было ожидать, что они будут думать сначала о сохранении своей жизни, а уже потом о возможном осуждении. Но не отошли они и на сотню шагов, как их свет погас.

Помимо грустных новостей о потерях, я вкусил и горечь быть тем, кто принимает на себя ответственность.

Мы с Гримом, двумя старейшинами и отцом Скьеля держали совет, почти не отпивая пива, пока остальные вернувшиеся с вылазки громогласно орали песни, поглощали пиво, приготовленное с грибами мясо пауков и просто получали удовольствие от жизни.

Как ни странно, полсотни тушек красных разного размера и четыре огромных чёрных трупа были очень ценны. Дело не совсем в мясе. Их хитин ценился выше, чем хитин камнежоров, будучи крепче, красивее и, главное, редким. Кажется, воины Старого Врага, обычно раскрашенные в яркие цвета, последний раз напали на соседнюю с Медным Горном цитадель лет сто назад. Но тогда было не до сбора трофеев. Цитадель пала. И хотя большая часть населения смогла уйти, почти все мужчины остались там.

Так что у нас на руках оказался, без всяких шуток, элемент роскоши. С оттенком пафоса. Что-то вроде шкуры льва-людоеда.

А еще у пауков был богатый список кислот и желез, которые дварфы уже давно научились использовать. Хотя, дварфы не научились использовать только сердца големов. Впрочем, это я уже исправил. Эти кислоты и запчасти Старого Врага весьма ценились.

Вот только нам нужна была грибнина.

И тогда Грим сказал: что же, пусть дварфы выпьют, отпразднуют победу, и мы пойдём во тьму снова. Ведь сейчас это как нельзя более безопасно. Стоя в засаде, Старый Враг сожрал и разогнал все опасности вокруг. А сам он, даже если решит вернуться и отомстить, не сможет сделать это слишком быстро.

Это всё вызвало споры, но сомнения и беспокойства в них было куда больше, чем сути.

Мы сходили.

Расчёт Грима оправдался: мы не встретили даже прыгунков.

Дважды мы ходили в рощу у озера. Даже обошли её кругом, проверяя входы и выходы, примеряясь, нельзя ли отсечь её от остального Подземья. В первый поход приволокли в цитадель двести стволов. Годовой прирост самого Медного Горна.

Во второй, почти потеряв страх и оставив вокруг лишь несколько дозорных групп, большую часть хирда отправили на помощь волокитам и притащили четыреста стволов.

Модрин, отец Скьеля, встречавший нас у входа, без всяких преувеличений прослезился, наблюдая, как мы втаскиваем горы грибнины внутрь Медного Горна. Прослезился по-дварфийски: просто вспотел глазами и украдкой потер глаз. Но это многое значит.

Как ни внезапно и зловеще было нападение Старого Врага, вновь давшего о себе знать, именно оно странным образом подняло настроение в цитадели. Позволило сравнить, насколько гнетущей была обстановка после Кхар-Муга.

Победа над древней опасностью из старых былин сделала Медный Горн цитаделью, которая не просто верит в своё будущее, но и знает, что сильна и готова к вызовам Подземья.

А гора грибнины подкрепляла эту уверенность ещё и весьма основательной ресурсной базой.

Тогда-то, на пиру, Ниск и сказал:

— Я знаю, где можно взять много бронзы и железа.

Автоматон поднял кружку и сделал вид, что пьёт. А потом показал знаками, что пиво так себе. Это вызвало дикий хохот, волнами разошедшийся от стола, где он сидел, по всему Великому Чертогу.

Его называли Меднобородом, и потребовалось время, чтобы дварфы к нему привыкли.

Как это часто бывает, именно из мелких сложностей складываются действительно тяжёлые дела. Это как копать тоннель. Тяжело ворочать кайлом, с силой вонзая её в породу. Каждый удар требует усилия. Каждый новый, все большего. Ещё труднее откалывать довольно твёрдую медносодержащую руду. Это можно превозмочь. Заставить себя. Это не подвиг.

Вот только если делать это день за днём, всё складывается в подвиг, растянутый на недели.

И потом, идя сквозь сотни метров прохода, в полной мере понимая, что это, по сути, овеществлённый, выраженный в стенах труд, ты всё равно не сможешь до конца объяснить, как же трудно было построить это сооружение. Разве что сказать: много труда ушло.

Зато, когда ты так говоришь, обычно это значит, что всё окончено. И окончено успешно.

Вот и сейчас, наблюдая за Меднобородом, я поймал себя на мысли, что с приятным чувством вспоминаю, сколько труда было вложено в этого медного дварфа. И теперь этот труд окончен.

Забавно, но этого чувства не было, когда я только оживил его, вставив в грудь кружку Орма с сердцем каменного голема внутри, заключённую в золотой ковчег с рунами.

Башка голема, уже полностью готовая, смахивающая на голову дварфа с роскошной бородой, сплетённой из медной проволоки, была пустой внутри. Почти пустой. Внутри было несколько рун, явившихся мне в божественном откровении, точного значения которых я не понимал, нанесенных на лист золота.

И эта голова задвигалась, повернулась и посмотрела на меня.

— Если слышишь меня, кивни, — сказал я тогда.

И железная башка, почему-то напоминающая мне персонажа из старых фильмов про роботов-трансформеров, дёрнулась вперёд и назад.

Говорить он не мог, но всё понимал.

А потом мы приделали ему первую руку, и он смог отвечать, показывая знаки из Тихого языка.

Не думаю, что Бурдар предполагал изначально меры предосторожности, но я решил не торопиться собирать автоматона полностью, предварительно не убедившись, что тот не кинется убивать своего создателя.

Правда, я тогда всё же заорал: «Ит из э лайф!»

Не удержался.

Эту непонятную несдержанность и невнятные слова мне простили. Объективно, живой медный человек — это шедевр. Его бы наверняка утащили на священную половину Великого Чертога и там оставили. Если бы очень быстро не выяснилось, что он может работать.

Только родился и уже за работу.

Разумеется, я опускаю кучу проблем.

Он был силён. И поначалу опасен. Без всякого злого умысла крушил обстановку и сбивал дварфов с ног, не чувствуя собственных габаритов. Опасен не из-за намерений, а из-за веса.

Потом оказалось, что он туповат.

Не ухватывал суть.

После нескольких испытаний на кухне и переноске тяжестей мы отправили его к Стурy. И очень быстро всегда спокойный Стур вышел из себя, начав орать на медного дварфа за его тупость и неуклюжесть.

Должно быть, орать на живого дварфа было неприлично. Даже на короткоборода. А у автоматона статуса не было никакого. Усвоенные правила социального поведения дали сбой, и Стур вызверился. Его, отчасти, можно понять. Ему досталась самая тяжёлая и неблагодарная работа. Он вёл тоннель к той самой грибной роще, которую мы заметно уменьшили в размерах. Смысл был не только в том, чтобы сделать выход поближе. Нет. Изучив каверну, мы обнаружили, что грибная роща растёт вдоль озера, на зажатой с двух сторон сравнительно узкой полосе. И выходов с неё немного.