Поэтому было решено провести туда тоннель, забравшись повыше, а затем через шлюзы, устройств которых дварфы придумали множество, сбрасывать в каверну выработанную породу и пустую руду. Так постепенно засыпать сначала один выход, потом другой, потом заложить мелкие.

И получить огромную грибную рощу. В которой счет стволов идёт на тысячи. План лет на пять поколений, не меньше.

Но мы дварфы. Мы живём в камне. И не уступаем ему в упрямстве и неотступности. Так что в успехе никто не сомневался.

Но тоннель почти сразу упёрся в стену особенно твёрдой породы шириной метров в пять.

Опытные шахтёры, увидев признаки этого, в своё время от плана и отказались. Но мы, видимо, на волне победы над Старым Врагом и невероятно успешной добычи грибнины, слишком поверили в себя.

В общем, Стур вместе с шахтерами медленно прогрызал твёрдую породу. Нагревал её рунами жара, поливал водой, спасался от жара за тяжёлыми неудобными масками, вбивал в появившиеся трещины железные костыли, откалывая куски. И повторял всё заново.

Это было хуже, чем каменоломня в бане. Потому что для бани там было слишком много пара, слишком раскалённые камни и слишком много грязной воды.

В общем, Стур сорвался.

И тогда Торв расхохотался, обнял его и сказал:

— Прости Меднобородого. Хоть борода у него и длинная, родился он уже после последнего сбора толстошлемников.

Это успокоило Стура. И, внезапно, сильно добавило всем дварфам доброты по отношению к Меднобородому, как его и стали называть. Требовательные и вспыльчивые по отношению друг к другу, нетерпимые к некомпетентности, дварфы были снисходительны к детям. Даже если дитя выше них на полголовы и целиком сделано из меди.

На самом деле, магия и наука не противоположны друг другу. И даже не идут рядом. Скорее уж, они пересекаются под странным углом, будто две трещины в камне. Я много думал об этом, глядя на Меднобородого.

В моём старом мире не существовало рун, меняющих саму природу вещей. Там нельзя было вырезать знак, от которого пустота начинала втягивать воздух с такой силой, что гнулся металл. Нельзя было заставить камень нагреваться без огня. Нельзя было вложить волю в кусок меди и заставить его шевелиться.

Но зато там умели другое.

Чтобы сделать человекоподобного механического слугу, мой старый мир шёл к этому столетиями. Шестерёнка к шестерёнке. Паровой котёл к станку. Станок к фабрике. Фабрика к вычислительным машинам. Вычислительные машины к чему-то ещё более сложному. Целая гора знаний. Настоящая симфония инженерной мысли.

И всё ради того, чтобы железный человек смог поднять кружку.

А тут это оказалось следующим шагом после магического насоса и руны жара. В этом мире умеют изменять законы реальности. Но, как ни странно, не умеют делать многое другое. Или умеют плохо.

Например, полёт к луне.

Или взрывчатку.

Или что угодно, где требуется не чудесность воздействия, а просто чудовищное количество грубой энергии. Магия великолепна там, где нужно нарушить правило. Но отвратительна там, где нужно грубо продавить мир силой. Руна пустоты могла образовать сферу вакуума вопреки всей физике. но если разделить медью границу между волшебно созданной пустотой и воздухом, физика начинала работать. Давление воздуха на медь было такой силы, что поршень вырывал крепления из стены. Вот только если оставить отверстие, через которое можно вновь заполнить цилиндр воздухом - магия сработает, а физика нет. Будет граница, которая волшебным образом снимает давление. Браск утонул чертежах хитромудрых клапанов и заглушек. Пока он не смог создать устройство, достаточно мощное, чтобы заставить телегу катиться долго и равномерно. Тащить большой груз оказалось неожиданно трудно. Слишком много маны. Слишком нестабильно. Слишком сложно.

А ещё магия плохо переносит масштабирование.

Вот автоматоны.

В Медном Горне нашлось ещё два сердца голема. Трудно сказать, откуда. Во всём Фейтхоле их было три. Возможно, кто-то где-то повесил несколько в качестве светильников. Или их хранит род в личной сокровищнице. Но вряд ли мы говорим даже о десятках. Сколько вообще цитаделей в Фейтхоле? Десяток очень крупных. Полсотни вроде Медного Горна. И ещё двести-триста мелких.

Пусть даже во всём Фейтхоле найдётся двести сердец голема. Очень оптимистично. Но допустим.

Предположим даже, что каким-то чудом я соберу их все.

И что тогда?

Двести медных дварфов?

Да, они смогут говорить. Пусть с трудом, но научатся работе. Смогут носить грузы, крутить вороты, толкать вагонетки. Даже полностью медные, а не бронзовые, как предполагал Бурдар, они всё равно способны работать часами, если не двигать всеми конечностями сразу. Но дети и женщины и так носят грузы. Да, автоматоны помогут. Разгрузят живых дварфов. Это хорошо. Очень хорошо. Но не изменит мир. Даже пятеро автоматонов не заменят Стура.

Руны они не режут. Не хватает чего-то. Души? Воображения? Не знаю.

Хотя, возможно, со временем они смогут стать хорошими мастерами. Пожалуй, именно тут автоматон опаснее всего. Не как воин. Как ремесленник.

Вечный мастер.

Тот, кто не стареет. Не устаёт. Не теряет память. Никогда не будет дрожать руками от старости. Вот это уже действительно страшная сила. И одновременно почти бесполезная для быстрого изменения мира. Потому что магия вечно упирается в редкость. Редкие сердца големов. Редкие рунные мастера. Редкие металлы. Редкие откровения богов. Золота, похоже, хватит на складах еще на десяток автоматонов от силы, но есть еще мотор Браска, да и другие насущные проблемы.

Всё великое здесь штучно.

А мой старый мир был силён совсем другим. Тысяча одинаковых деталей. Миллион одинаковых инструментов. Бесконечные телеги, станки, винты и трубы. Мой старый мир не умел делать разумного медного человека. Но он умел делать тысячу сносных самобеглых телег вместо одной великой руны.

И, возможно, именно поэтому победил бы этот мир. Если бы между мирами случилась война.

Чудо, это конечно, удивительно. Но это чудо. Один раз на миллион. А вот миллион одинаковых вещей, воспроизводимых с достаточной точностью... Это чудо, которое ещё страшнее.

Я сидел, глядя, как Меднобородый показывает знаками, что пиво дрянь, а дварфы хохочут так, будто перед ними не ожившая медь, а молодой короткобород. И думал, что, возможно, Бурдар зря дал мне знания о рунах запускающих мысль и дающих возможность черпать из потока маны. И он не зря опасался всего, что исходит от Безымянного. Возможно, даже сам Восьмой не понимает, что я могу оказаться куда опаснее, чем он думает. Он ведь ждет от меня лишь умение запускать в этот мир новые переменные. Открывать новые руны. Добавлять новые наименования в набор инструментов. Он не планировал что я принесу с другого мира привычку думать о чуде как о ремесле.

— Скьель, ты слышал? — Торв легонько толкнул мою кружку и улыбнулся своей яркой улыбкой. — Не впадай в задумчивость, не затеивай новое чудо. Мы выступаем как только поможем в сборе толстошлемников.

Он говорил о деле, которое предложил Ниск. Ниск рассказал об этом не сразу. Сейчас я понимаю, что его терзали сомнения, стоит ли говорить. Тогда я лишь раздраженно смотрел как он мнет бороду. Иносказательно, конечно. Пил. Молчал. Слушал, как остальные спорят о бронзе, грибнине и новых обменах с Озёрной Цитаделью. Потом всё же поднял взгляд и сказал:

— Я знаю, где взять много олова.

После этих слов стало тихо. Не совсем тихо, конечно. Где-то стучали кружки. Кто-то храпел у стены после пира. Меднобородый в дальнем конце зала как раз пытался осторожно взять двумя пальцами кусок жареного паука и снова его уронил. Но среди сидевших вокруг "стола старейшин" дварфов наступила именно та тишина, когда все уже начали думать об одном и том же.

— Говори, — сказал Мордрин.

Ниск кивнул.

— Почти сто лет назад один из Стожаров попытался основать новую цитадель. Чуть глубже Медного Горна. На оловянной жиле.

— "Попытался" звучит не слишком обнадёживающе, — заметил Браск.