Дварфам определённо не хватало немного предприимчивости. В моём мире из такого Оракула сделали бы религию. Вернее, в современном для меня мире это был бы аттракцион, приложение, в котором ещё для полного функционала надо купить платную подписку, и отдельный тариф «срочное пророчество», чтобы не ждать лимитов. Тут же всё было организовано примерно как производство хитинового клея. Эффективно, торжественно, с важными технологическими паузами и деталями, которые выглядели частью обряда.

Собственно, Оракул оказался большой и богато украшенной плитой, довольно похожей на те, что стояли на больших общих кухнях. Только кухонные плиты помогали готовить еду, а эта, как считалось, доводила до съедобного состояния решения.

Десятка полтора медных пластин были прикрыты аккуратными камнями, нагревшимися настолько, что горячий воздух лился вверх, как расплавленное стекло, размывая очертания предметов и делая происходящее несколько нереальным. И это было почти единственное в Оракуле от всякой волшебности. Почти, потому что камни грелись не от угля, не от масла и не от жар-желе. В глубине плиты, под слоями зелёного медного камня, горели руны.

Горели они, разумеется, не пламенем. Просто линии в камне были краснее остального, будто кто-то спрятал под толщей породы закат, который заблудился в Подземье и теперь, грозно алея, пытался выбраться наружу.

Очередь деловитых дварфов с небольшими, особым образом подготовленными пластинками от панцирей камнежоров двигалась мимо Оракула. Никто не падал на колени. Никто не закатывал глаза. Никто не взывал к богам так, будто те плохо слышат. Дварфы вообще не любили зря шуметь перед теми, кто и так сильнее.

Подходящий к Оракулу дварф держал табличку обеими руками, некоторое время молча смотрел на неё, потом бормотал в бороду вопрос. Не громко. Не для окружающих. Может быть, даже не для богов. Скорее для самой таблички, чтобы она знала, по какому поводу ей сейчас трескаться.

Жрец в аккуратном переднике и со здоровенными щипцами с плоскими губками выхватывал табличку прямо из рук и бросал на раскалённые камни. Второй, стоявший с другой стороны, выжидал ровно столько, сколько полагалось, подхватывал её и опускал в аккуратную квадратную ёмкость, наполненную водой.

Табличка с шипением и хрустом трескалась. Не разваливалась, нет. Именно трескалась. По ней разбегались тонкие, резкие линии. Некоторые прямые, некоторые угловатые, некоторые пересекались с неожиданной гармонией. Будто их заранее наметила рука мастера, но с желанием казаться случайностью.

После этого табличку вытаскивали из воды и отдавали страждущему.

Дальше начиналась самая важная часть. Дварф отходил в сторону, садился на каменную скамью и долго смотрел на трещины. Иногда один. Иногда рядом с жрецом-толкователем. Иногда с несколькими родственниками, потому что если уж получить совет богов, то в тесной компании удобнее спорить, что именно они имели в виду. А они именно что спорили, не принимая особо полученные советы на веру.

Мимо меня прошёл дварф, судя по оттенку бороды, издалека. Он держал свою табличку перед лицом и бормотал себе под нос:

– Ну конечно, конечно, надо было добавить молотый мирабилит... И настаивать. Настаивать дольше. Почему тут написано «жёлтый»? Нет, жёлтый – это глупо. И помолоть мельче. Точно, молоть на жёлтой мельнице!

Я взглянул на его табличку. Её покрывали рубленые, пересекающиеся трещины, похожие на руны. На мой взгляд, там с тем же успехом можно было прочитать: «купи жене новую кружку» или «не доверяй Орму, если он улыбается». Но дварф был совершенно уверен, что получил точный производственный совет по составу какой-то смеси.

И, что хуже, возможно, так оно и было.

Дварфы не называли это предсказанием. Предсказание – это когда тебе говорят, что случится. А дварфу это без толку. Они точно знают, что однажды свод где-то в крепости рухнет. Нужно знать, откуда лучше новые крепи ставить, в какую сторону пробить штольню, чтобы найти полость, и кого вовремя дёрнуть за бороду, чтобы на складе было необходимое для непредвиденного.

Оракул был нужен дварфам не как окошко в будущее. Хотя технически именно этим и являлся, потому и Оракул. Но дварфам от него было нужно, чтобы он давал направление удара.

Когда подошли мы, толпой огромной, жрецы со всем уважением организовали проход вне очереди. Не потому, что воины важнее ремесленников. Просто если три десятка вооружённых дварфов стоят у тебя за спиной и молчат, очередь сама начинает понимать, что у богов сейчас срочное дело.

Два сотника вместе взялись за золотую табличку.

Она заметно отличалась от слегка изогнутых кусочков хитина у остальных. Толще, тяжелее, непривычно гладкая, без всяких украшений. Золото держало магию лучше меди, но и стоило так, что обычный дварф предпочёл бы спросить совета у потолка пещеры и успокоиться на этом, чем бросать такую вещь на раскалённые камни.

Сотники пробормотали вопрос в бороды.

Жрец принял табличку осторожнее, чем принимал остальные. Положил её на камни не броском, а почти с поклоном. Горячий воздух дрогнул. Руны под плитой налились красным. Мне показалось, что даже камни вокруг на мгновение стали ярче.

Не надо быть дварфом, чтобы ожидать: золото расплавится и потечёт.

Вместо этого табличка начала съёживаться, как фольга. Медленно, нехотя, будто невидимые пальцы сминали её с краёв к середине. По мягкому металлу пошли складки. Они вставали рёбрами, ломались, пересекались, углублялись. Некоторые линии возникали прямо на глазах, как трещины на льду, только льдом было золото, а холод заменял жар богов.

Жрец подхватил табличку щипцами и опустил в воду.

Шипение вышло такое, что несколько воинов одновременно машинально повели плечами, будто стряхивая щит со спины, наполнив зал тихим металлическим позвякиванием украшений в бородах.

Когда табличку вынули, она больше не была гладкой. Пожёванная огнём, смятая, покрытая складками и трещинами, она выглядела как маленькое поле битвы, на котором сражались руны.

Будучи гравёром, я удостоился чести взглянуть первым.

На ней, к моему потрясению, чётко читались знаки. Не все. Некоторые были кривыми, некоторые оборванными, некоторые складывались так, будто бог писал в темноте и очень торопился. Но это были руны. И они даже собирались в слова.

С ошибками.

Впрочем, учитывая, что слова буквально сложились из складок на золоте, придираться было бы мелочно. Даже по человеческим меркам. А уж по дварфийским я сейчас наблюдал чудо такой силы, что мне следовало немедленно задуматься о том, не следует ли мне что-то сделать и для богов, а также о цене молчаливых бдений перед их треножниками. Ну, или о том, не слишком ли много я сегодня пил.

– Его... один... три... – пробормотал я.

Сотники уставились на меня так, будто я сейчас должен был развернуть перед ними готовый план кампании, смету, график работ и список ответственных. А вместо этого залаял.

Я снова посмотрел на табличку.

Руны упрямо не становились понятнее. Более того, одна из них подозрительно напоминала ошибочно вырезанный знак, который ученик обычно прячет под декоративной завитушкой.

Видя наши затруднения, к нам подошёл жрец-толкователь. Он не стал выхватывать табличку. Только почтительно наклонился, дождался, пока ему позволят взглянуть, и долго смотрел на складки золота. Потом провёл пальцем над одной линией, не касаясь металла, потом над другой.

– Не «его», – сказал он наконец. – «Тот». Здесь не имя. Указание.

Сотники переглянулись.

Жрец снова всмотрелся в табличку. Его борода чуть шевелилась, будто он беззвучно перебирал варианты. Потом он выпрямился и провозгласил так, чтобы слышали все три десятка воинов:

– Третьим будет тот, кто сам на третьего укажет.

Повисла тишина.

Вот так у дварфов и работали пророчества. Людям бы, наверное, стало досадно. Где имя? Где место? Где дата? Где нормальный ответ, в конце концов?