На следующий день вернулись те, кто относил медные треножники в Эйдскель, и принесли первые новости. Они рассказали, что сами видели со стены, как свартскардцы разобрали стену своего лагеря и выкатили осадные машины. Три большие башни на колёсах и много приспособлений, похожих на проходческие щиты для опасных пород. К несчастью, их, то есть носильщиков, прогнали со стены и отправили домой, потому что они были плохо вооружены. Но это глупость, потому что они бы и своими легкими небоевыми кирками смогли наколотить с десяток свартскардцев, как мы в прошлый раз.

Это были совсем короткобороды.

Я в тот день с утра отправился в мастерскую гравёров и начал показывать им руны. Мне хватило ума не тратить свои силы чтобы пробудить в них магию, но многие пробовали. Конечно, это и близко не было великолепием Раудмаля. В Медном Горне, считая отца, было всего шесть гравёров и столько же подмастерьев, которые сейчас были в Эйдскеле.

Это был хороший день.

Новые новости пришли на следующий день. Они тянулись к нам вместе с носильщиками посообразительнее, которые вдруг поняли, что они лишние в крепости, которую осадили. И хотя Медный Горн находился как бы на отшибе, заметно ниже других крепостей, и обычно тоннели, ведущие к нему, были пустынны, поскольку там ходили только те, кто шёл именно в Медный Горн, сейчас большинство других путей было занято подходящими хеймарами подкреплений и вереницами носильщиков с едой. Поэтому некоторые шли нашими тоннелями.

Скажите, мне стоит заморачиваться с иллюстрациями?

Если стоит заморочиться, но делать их получше, тоже скажите.

Свартскардцы подогнали свои башни к стене Меднорука на середине моста. Меднорук решил удерживать её и выставил там могучий заслон. Но свартскардцы не пошли на приступ. Они стояли и просто стреляли с башен по тем, кто находился на стене. Башни были слишком высокие, явно построенные для приступа стен Эйдскеля.

— Неужели никто не сказал Меднорукy план Грима? — поразился Торв.

— Уль и другие сказали, — ответил Грим.

— Я тоже передал описание плана одному из людей Меднорука, — вдруг вставил Ниск.

Все хмуро посмотрели на него. Он, несомненно, слишком много себе позволял. Вечно влезал в разговоры старших, что-то записывал, куда-то ходил, с кем-то говорил. Иногда я вообще забывал, что он не просто ходит за нами с грифелем, а слушает вообще всё.

Но сейчас его поступок был кстати.

Грим только медленно кивнул.

— Значит, Меднорук всё знает, — сказал Грим. — И всё равно решил держать свою стену...

На следующий день к нам принесли и первых раненых. Все они были ранены из арбалетов. Принесли и первые тела.

После этого поток новостей пошёл плотнее.

Уль сделал то, к чему готовился. Когда свартскардцы подвели свои укрытия к самой стене и начали не торопясь разбирать её, Уль повёл свой хирд в атаку. Они дошли до самых башен, уверяли израненные выжившие.

— Их там ждали, — только и обронил Грим.

Свартскард выставил своих достаточно далеко от стены, чтобы до них не добивали метатели копий, которых привёл Дорн Меднорук. Да и арбалеты едва доставали.

Уль пал.

Как и многие другие.

Они разрушили несколько укрытий. Много, как говорили выжившие.

— Недостаточно, — буркнул Грим.

Потеряв лидеров и истекая кровью под штурмовыми башнями Свартскарда, с которых на них сыпались арбалетные болты, как щебень из опрокинутой вагонетки, фейтхолльцы отошли к стене. Во вторую вылазку идти было уже некому.

Свартскардцы не торопясь разбирали стену Меднорука на Кхар-Дуне, пока кто-то всё же не решил, что надо отходить. Сначала отошли метатели копий. У них не было щитов, и они особенно страдали от постоянного обстрела со штурмовых башен. За ними начали отходить другие.

— Скорее всего, всё было иначе, — сказал Грим. — Те, кто рассказывают, сами верят в то, что говорят. Но на деле слишком многие были ранены. Чтобы отнести их назад, потребовалось слишком много бород. Кто-то обернулся и увидел, как множество дварфов уходят к Эйдскелю. И решил, что началось отступление. Ведь трудно оставаться спокойным и разумным в такой обстановке. К тому же Меднорук сидел в Эйдскеле, а все храбрецы пали в вылазке.

Так или иначе, но фейтхолльцы бежали, оставив стену на Кхар-Дуне.

Само по себе это мало что значило. Таков и был изначальный план Грима.

Вот только этим всё не ограничилось.

Свартскардцы заняли стену, укрепились на ней, остановились на долгий отдых. А потом, частично разобрав укрепления, чтобы сделать проходы, подтащили свои башни к стенам Эйдскеля. Тем самым, что не уступали им высотой, а местами, благодаря мосткам Стурa, даже превосходили.

А когда они пошли на штурм, никто им не сопротивлялся.

Меднорук, увидев, как мало у него осталось воинов, ушёл за подмогой. Зачем-то забрав с собой и аристос.

Остальные же дварфы, уже знавшие о том, что сделал Дрогн с треножниками, и вымотанные обороной стены на Кхар-Дуне, впали в уныние и не хотели больше сражаться. Нашлись те, кто призывал к бою. Но всё больше и больше отрядов уходили, а в ответ на упрёки просто показывали свои раны. Или тела своих хирдманов.

Таким был и отряд из Медного Горна.

Из тех, кого я знал... хорошо, потому что работал вместе с ними, погиб мой племянник. Я сам вырезал его имя на Стене Памяти в родовой галерее.

У дварфов не было человеческого способа времяпрепровождения вместе. Мы или работали, или пили. Поэтому потеря близких, возможно, всегда оставалась скорее личной трагедией. Остальные старались жить дальше.

Правда, иногда, в особые дни памяти, женщины собирались вместе и рыдали. Мы, мужчины, могли при этом присутствовать. Это считалось чем-то вроде официального выходного. Если ты не мог сдержать эмоций, разрешалось побыть одному. Или просто отвернуть бороду к стене.

Четыре имени добавились на нашу родовую Стену Памяти в тот день.

Двое погибли за стеной, и их тела не смогли вынести.

Ещё восемь были ранены. Из них двое тяжело. Одному разрубили нижнюю челюсть, потому что его шлем был не боевой, с плохой защитой лица. Второму попали копьём чуть ниже нагрудника и пробили бок почти насквозь. Было трудно поверить, что он сможет выжить.

Это был мой двоюродный племянник.

Всего же в тот день в крепости нанесли на Стены Памяти шестнадцать имён.

Для Медного Горна это было очень давно забытым ужасом. Последний раз подобное случалось лет двадцать назад, когда из вылазки не вернулось двенадцать короткобородов. Но это было ещё до Уля. И после такого больше никогда не происходило.

Цитадель окутала мрачная тишина.

Мало кто смеялся.

Зато часто можно было услышать женский всхлип.

Это был плохой день.

А потом пришли свартскардцы.

Подгоняемые бронзовым звоном тревоги, мы одоспешились, собрались, попили пива, поехали на вагонетке к выходу в тоннель, ведущему в Эйдскель, снова попили пива, построились, вышли в предбанник. Встали у внутренней двери на небольшом пятачке так, чтобы валун упал перед нами и покатился по жёлобу, не задев, и стали ждать.

Старейшины, как это у них принято, залезли в стрелковые галереи.

Наконец наружную дверь открыли.

Свартскардцев было всего шестеро. Очевидно, переговоры. В принципе, можно было бы поговорить с ними и через стрелковые щели у входа, но, видимо, старейшины надеялись, что наши хорошие доспехи и массовка из сотни дварфов позади нас будут весомым аргументом.

Свартскардец был немолод. В его чёрной бороде серой пылью проступала седина. Широкий даже для дварфа. Очень спокойный. Его броня выглядела так, будто её не чинили уже много сезонов: с вмятинами и даже прорубами, но глубоко чёрная и поблёскивающая бронзой в нужных местах. Щит за спиной был чёрный, с бронзовым фонарём. Не нарисованным. Настоящим. Должно быть, какой-то знак ранга.