Борода у него была заплетена короткими толстыми косами и удерживалась широкими бронзовыми кольцами, но без особых украшений. Мы в Фейтхолле делали заметно вычурнее.

И ещё я заметил, что вошёл он так спокойно, будто был уверен: уйдёт, когда захочет.

За ним двое несли скрижаль.

Здоровенную.

Похожа формой на распашную дверцу из американского салуна, только цельную, с желобом под линию разлома посередине. Вся густо исписанная мелкими рунами. Похоже, на каждой половине текст был одинаковый.

Свартскардец дождался, пока её прислонят к стене. Потом сказал, повернув голову к стрелковым галереям, что выдало в нём некоторый опыт:

— Свартскард предлагает Медному Горну мир.

Старейшины молчали.

После напряжённой паузы Рун Хранящий Память наконец спросил:

— На каких условиях?

— Медный Горн признаёт власть Свартскарда.

За нашими спинами никто не возмутился. Никто не заворчал в бороду. Просто тишина стала тяжелее.

Свартскардец продолжил всё тем же ровным голосом:

— Нам нет дела до ваших дел внутри ваших тоннелей и залов. Ваши старейшины останутся старейшинами. Ваши законы останутся вашими законами. Ваши мастерские продолжат работу. Мы не требуем подарков и доли на «общее дело».

Произнося «общее дело», он сделал рукой едва заметный знак насмешки.

— Нам не нужны ваши женщины. Не нужна ваша руда. Даже ваше пиво вы сможете оставить себе.

Он оскалился какой-то ему понятной шутке. Потом чуть повернул голову в нашу сторону. Я почувствовал тепло с той стороны, где стоял Торв.

— Нам нужны вы сами. Сорок восемь бород. Двадцать четыре в броне. Со щитами и хорошими шлемами. Остальные попутчики. Нести щиты, пиво, еду. С запасом на шесть дней пути. Советую дать каждому хорошую тачку.

— Для чего?

Судя по голосу, это был Кельд Печать. Он спросил медленно и осторожно, будто провёл пальцами по бороде.

— Стоять и ходить с нами в строю, — спокойно ответил свартскардец.

На этот раз за спинами всё же прокатился тихий гул.

Свартскардец повысил голос:

— Покажете себя достойными, шестерым лучшим позже дадут хорошие щиты. Шлемы. Кирасу.

Торв рядом со мной тихо выдохнул сквозь зубы, и меня окатила волна жара, будто кто-то махнул в мою сторону опахалом над углями.

— На сколько сроков?

Это был Хар Белобород. Он тоже спросил осторожно. Но чувствовалось, как в нём кипит раздражение.

— Сначала на три срока роста толстошлемников.

Мой отец тут же спросил:

— А потом?

— Пока Свартскард ведёт войну. Всё есть в скрижали.

— То есть навсегда, — сказал отец тихо, но так, чтобы свартскардец услышал.

Свартскардец снова усмехнулся. Не зло. Скорее как мастер, которому указали на очевидное. Мол, приятно иметь с тобой дело, схватываешь на лету.

Но слова его были совсем не добрыми.

— Откажись, — спокойно сказал он. — И следующий разговор мы будем вести на языке железа и бронзы.

Он обвёл взглядом наш хирд.

— Тогда в вашей крепости станет меньше бород. И мы пришлём сюда сотню бород, которых вы будете кормить.

Небольшая пауза.

И уже без улыбки:

— Вернее, ваши вдовы.

После этого он положил ладонь на скрижаль.

— Тут всё записано.

И сделал шаг назад.

Пришедшие с ним развернулись и ушли во тьму.

Уже почти скрывшись, свартскардец остановился и повысил голос. Меня машинально потянуло шикнуть на него. Он же почти за стенами! Но потом я вспомнил, что они в почти безопасном тоннеле.

— После следующего длинного периода сна, если никто не придёт от вас, я буду знать ответ.

Он ушёл.

На стрелковых галереях вдруг послышалась возня и крики. Мы бросились наверх, не понимая, что произошло. Оказалось, Кельд Печать и Хар Белобород пытались заставить стражу выстрелить свартскардцам в спину. Но мой отец и Рун Хранящий Память запретили это делать. Тогда Кельд и Хар попытались отнять арбалеты сами. К счастью, вход на галереи был совсем рядом, и мы успели вовремя. До драки дело не дошло. Почти.

Кельд и Хар протиснулись мимо нас и ушли.

Вскоре мы собрались снова. Такое дело нельзя было решать малым кругом. Но четыреста дварфов Великий Чертог уже не вмещал, поэтому собрались в большом гродсале. То есть на пастбище. Каверна там поднималась уступами, напоминая амфитеатр, и места хватало с запасом. Возможно, поэтому туда набилось и множество дварфиек. Такого давно не было, но никому и в голову не пришло их выгнать.

Многие поверхностные люди, то есть те, что с поверхности, да и я сам поначалу, сказали бы, что общество дварфов устроено просто. Мужчины работают, воюют, сидят в советах, спорят о руде, бронзе, пиве и стенах. Мужчины заключают сделки, ведут караваны, командуют хирдами, держат щиты в проходах. Снаружи всё выглядело именно так.

Но чем дольше я жил среди дварфов, тем яснее понимал: снаружи и внутри у нас были разные миры.

Снаружи родовую галерею представлял мужчина. Внутри же родовая галерея принадлежала женщинам. Не по закону, не по рунам на медной пластине, не по старому зароку, который можно зачитать перед всеми. Просто принадлежала. Как верстак принадлежит мастеру, даже если стоит в общей мастерской. Как кружка принадлежит тому, чьи пальцы годами держали её за ручку.

Дварф мог быть старейшиной, мастером, хирдоводцем, знаменитым охотником, хоть трижды отмеченным богами. Но, вернувшись в родовую галерею, он оказывался там не хозяином, а тем, кто пришёл домой. А домом управляли дварфийки.

Они знали, где лежит каждая вещь. Кто с кем поссорился, и как ведет себя с женой. Кто врет, что ходил в Великий Чертог пить, а сам работал у соседей. Кого можно женить, кого нельзя подпускать к чужой дочери, кому пора дать отдельное ложе, а кому ещё рано иметь даже собственную кружку с крышкой.

Мужчины могли сколько угодно грозно сидеть в Великом Чертоге и принимать нерушимые решения, но если родовая галерея отворачивалась от решения, это решение начинало хромать. Сначала незаметно. Потом очень заметно. Хлеб оказывался не там. Пиво выдавалось не вовремя. Двери почему-то были заперты и все тетушки заняты. Нужные люди вдруг ничего не слышали. А ненужные слышали всё.

Именно поэтому с дварфийками спорили осторожно.

Туда же принесли скрижаль. Мы с отцом стали по очереди читать её вслух. Как осторожны и тихи были Хар и Кельд при встрече со свартскардцем, так же грубы и громки они были теперь, поливая руганью почти каждую строку. Нам удалось прочитать хоть сколько-то только после того, как Грим поднялся и подошёл к нам.

Это было грубо. В центре сидели старейшины. Хранитель Памяти указал ему на это.

— Я ничего не слышу, — ответил Грим.

Вместе с ним подошли Торв, Стур и Браск. Теперь они молча и хмуро смотрели на Кельда и Хара всякий раз, когда те пытались нас перебить. Да еще и как-то так получилось, что мы пришли с оружием. И не мы одни.

Свартскардец всё же соврал.

И пиво, и руду от нас требовали. Но только если в Медный Горн приходило войско Свартскарда. Его следовало чинить и кормить. Впрочем, отдавать нужно было лишь половину того, что есть на складах.

Отец дважды прочитал вслух строчку о том, что каждый, кто примерно три года (опять эта дрянь с взрослением камнежора) был в войске Свартскарда, или бился вместе с ними пять раз, или участвовал в большой битве и проявил себя достойно, становится соратником. А соратники имели право на торговлю с любым другим соратником или свартскардцем. Я не понял, почему это важно.

— Потому что в Фейтхолле торговать может только фейтхоллец. Почему ты думаешь, мы не снаряжаем караваны никуда, кроме Фейтхолла? — ответил отец.

— Или почему мы не таскаем с собой плоты и тачки с добром на обмен? — добавил Грим.

Хм. Действительно. Мы продолжили чтение. И хотя Кельд и Хар заметно притихли, теперь всё громче повышали голос уже их родичи.

Из-за того, что я отвлёкся, я пропустил момент, когда началась драка.

Кельд и Хар уже давно не слушали нас и призывали не слушать других. Они говорили разумные вещи: что Свартскард наш враг, что нельзя ему верить, что свартскардцы алчны и сами первыми это признают.