Грим хмыкнул. И добавил:

— И уж точно не арнар.

Модрин некоторое время смотрел на него. Потом неожиданно усмехнулся в бороду.

— А жаль, — сказал он. — Из тебя бы вышел хороший арнар. Ничем не хуже тех, что я видел.

За один день Медный Горн потерял чуть меньше полусотни взрослых дварфов с правом голоса. И почти сотню короткобородов.

Короткобородами считались, как правило, все старше двадцати пяти лет. Хотя вообще короткобородом у дварфов был любой, у кого вместо пушка на подбородке и бакенбард уже росла хоть какая-то настоящая борода. То есть примерно все старше четырнадцати.

Понятно, что никто не гнал детей во тьму. Но именно короткобороды выполняли львиную долю работы.

По сути, два изгнанных рода включали в себя больше пятой части взрослых мужчин цитадели. И, что оказалось неожиданным даже для меня, почти четверть взрослых женщин. Около трёх сотен.

Подобные единовременные потери должны были стать для крепости катастрофой.

Однако чем больше проходило времени, тем яснее становилось: это не так.

Каким-то образом оказалось, что хотя среди Крепи и Белобородов было множество мастеров, ключников, смотрителей, поварих, распорядителей, надсмотрщиц за гродсалами и прочих очень важных дварфов, без них... ничего не остановилось.

Склады работали.

Просто все снова начали, как встарь, писать прямо на стенах, кто, что и когда взял. Вспомнили старые правила, придуманные ещё тогда, когда дварфов в Медном Горне было втрое меньше и никто не мог позволить себе отдельного дварфа, который следит за кружками в кладовой.

Обошлись и без главных поварих. И без тётушек-смотрительниц за фермами. И без прочих, прочих, очень важных дварфов.

Разве что пастухов камнежоров стало заметно меньше. Но камнежоры к тому времени и сами дохли толпами. Их осталось едва ли больше пяти сотен, так что нехватку быстро перекрыли. Тем более, как оказалось, многие короткобороды были очень даже не прочь занять освободившиеся места.

Можно с дварфийской прямотой сказать: способ «отнять и поделить» в условиях замкнутой подземной цитадели оказался удивительно оздоровляющим для общества.

Проблемы пришли с неожиданной стороны.

Медный Горн в удачный год, если жила была богатой, добывал и выплавлял, по моим прикидкам, две-две с половиной тонны меди. Примерно сто пудов. Подозреваю, дварфийский пуд был тяжелее человеческого.

И платить Свартскарду по пуду меди за один ствол грибнины было полной дикостью.

Проблема в том, что помимо собственных гродсалов Медный Горн потреблял ещё две-три сотни стволов в год. А иногда и больше, если требовалось что-то строить, чинить или расширять.

В Фейтхолле грибнина стоила в пять раз дешевле. Даже так это выходило дорого. Неудивительно, что старейшины при каждом удобном случае старались отправить волокит за грибниной во тьму. Подземье вообще плохо располагает к бережному отношению к дварфам. Впрочем, для людей тоже бывает важнее починить вагонетку, чем сохранить чью-то жизнь. Тут многое зависит от конкретного человека или дварфа.

Когда собрались на большой совет, дварфов с правом голоса после всех потерь осталось двести восемьдесят два. Я ожидал, что все будут спорить до хрипоты о десятках неотложных вопросов, но вместо этого дварфы обозвали Модрина, отца Скьеля, арнаром Медного Горна.

У них было полно своих дел, и они не хотели думать о чужих. Просто делать свою часть работы хорошо, и чтобы был кто-то, с кого можно требовать, если что-то не так. Это удобно.

Я и сам был таким.

Несмотря на то что мне приходилось участвовать во всех затеях моего отца, каждую свободную минуту я занимался автоматоном.

Много времени отнимал Грим. Арнар сказал, что нам не обойтись без вылазок за грибниной. Разбавить опасность теперь не представлялось возможным, да и охотников, видимо, придётся ждать долго. К тому же всё равно следовало готовить тех, кто пойдёт в хирд Свартскарда. Или, наоборот, будет противостоять ему. Поэтому Грим отобрал сотню дварфов и начал их усиленно тренировать. Подолгу отвлекая от работы. Он сразу заявил, то не поведет их за стены, пока не решит, что они готовы. И это произойдет никак не раньше, чем через десять сборов урожая толстошлемников.

Он устраивал тяжелые тренировки. Учитывая, что взятые в хирд Свартскарда могли стать соратниками, туда попали и мастера. А как можно не ходить на тренировки, если туда пошел старший? В общем, крепость почти встала. Выработка меди упала вдвое. Рун Хранитель Памяти и двое оставшихся в живых после Кхар-Муга старейшины неодобрительно качали головами. Но ничего не говорили. Поскольку теперь не надо будет выплачивать "на общее дело" в Фейтхол.

Правда, хоть никто об этом не говорил, но все думали, что Дорн Меднорук может попытаться прийти с хеймарами и попробовать... Вернуть, как все было? Покарать? Трудно сказать. Но все упорно тренировались, в ущерб своей работе. Разве что еда и пиво исправно делалась дварфийками. Угроза голода нас точно миновала.

Удивительно, но соседние цитадели не то чтобы совсем прервали с нами отношения. Наоборот, к нам даже начали заходить гости. Читать пока не разломленную скрижаль зарока со Свартскардом и подолгу беседовать с новым арнаром. Через них мы узнавали новости. И они были... В общем, скорее хорошие.

Многие цитадели последовали нашему примеру. Правда, несколько свартскардцы взяли приступом, пробив к ним тоннели. Другие принудили принять к себе на постой своих бронзовых хеймаров. Отряды Свартскарда заходили далеко внутрь Фейтхола по почти безопасным тоннелям, часто грабя и убивая встречных. Для дварфов происходящее было невероятным бардаком. Дорн Меднорук же, похоже, старался обложить Эйдскель, перекрыв проход в глубь подвластному Фейтхолу массива. У него получалось плохо, или не получалось вовсе. Многие ждали возвращения Берна Одноглазого, но ходили слух, что тот винит в смерти своего отца Дорна, и не хочет, чтобы Дорн был с ним в одной цитадели. А Дорн Слишком крепко сидит в Фейтхоле, и не собирается уступать его Берну.

Свартскардцы, похоже, на время успокоились, захватив несколько цитаделей вокруг Эйдскеля с входами в каверны с грибными рощами. И занимались больше их добычей. Рассказывали, они даже собрали армию и убили большого, чтобы он им не мешал.

Вскоре к нам пришел из Озерной Цитадели соратник Свартскарда. С изуродованной ступней. Я хотел спросить, не случилось ли это с ним в Серой Полости, но сдержался. У нас было много серебра, не мало золота, много пива и еды. Но он, конечно, хотел Грибнины. Пришлось ему удовлетвориться пивом. Оставив нам полпуда олова, он вернулся, пообещав вернуться через пару урожаев толстошлемника. За грибниной. Но никто не сказал, что грибнина будет. Он ушел очень злым.

Я же начал строить автоматона. И очень быстро понял, что Бурдар «посмотрел» на меня. Я чувствовал руны лучше. И когда резал те, что меняли реальность, дело шло не в пример легче, чем раньше. За день я мог вырезать даже пару-тройку не слишком сложных или маленьких. А периодическая физическая активность на тренировках Грима, я всё же был освобождён от большей их части, оставив только то, что можно было бы назвать спарингом, даже шла на пользу.

Я подолгу размышлял над листами чертежей, на которые постепенно переносил то, что вложил мне в голову Бурдар. То, что получалось, вызывало смешанные чувства. Я нутром чувствовал низкую эргономичность. Видел, что лапы автоматона, рождённые божественным откровением, прямо заметно уступали протезу Стура. С другой стороны, были интересные решения. Например, ноги, помимо сложных суставов с несколькими степенями свободы, были снабжены могучей шестернёй, которая вращалась и двигала ноги рычагами. Видимо, чтобы экономить ману на крейсерской скорости.

Я решил начать с этого. Сделать ноги. Медный Горн был сильно разнесён по пространству, и серьёзно не хватало тех, кто носил бы всё туда-сюда. Прокладывать новые пути было долго. Да и вагонетки тоже были очень ограниченным ресурсом. В любом случае с чего-то надо было начинать.