Он снова отпил.

— Хорошая грибнина у нас сейчас идёт не меньше пуда меди за ствол. А уже готовая, обработанная, гибкая, для древков, прокладок или механизмов... — он покачал головой. — Трудно сказать. Никто не продаёт.

— Насколько дорого? — спросил отец Скьеля.

— За хороший лист грибнины, из которой можно делать арбалетные дуги или слоёные щиты, я прямо сейчас дам вам меди вдвое больше по весу.

Все замолчали. Даже я понял, насколько это безумие. Хродваль заметил наши лица и спокойно добавил:

— Потому что у нас нет времени её растить.

Он чуть наклонился вперёд:

— Вы сидите на дороге между медью, грибниной и Эйдскелем. И если не начнёте резать друг друга снова, то Медный Горн через несколько лет станет богатым хеймом.

Он постучал пальцем по кружке.

— Не великим. Не сильным. Но богатым. А это иногда полезнее.

— Вот только нам сейчас не нужна медь, — сказал Грим. — Нам тоже не хватает грибнины.

— Ну так самое время отправить эмиссаров в другие цитадели, пока Свартскард не может поверить в свою удачу и укрепляет Эйдскель, ожидая, что Меднорук попытается их выбить оттуда. Мало ли среди вас попутчиков, прибившихся за это время? Пошлите их к родным с подарками, из того добра, что взяли с ваших... что теперь есть у вас. Оно пока не совсем своё, и отдавать ещё не жалко! — Хродваль распалялся. Он даже привстал на лавке. — Вы сидите на золотой жиле, и вам лень вонзить в неё кирку? Надо действовать прямо сейчас! Пока ещё Меднорук ничего не понял и не стал огораживаться от вас стенами и наказывать своим лангвердам не торговать с вами. Это надо было делать сразу же!

Он спохватился. Сел. Отпил пива, успокаиваясь. Улыбнулся и сказал:

— Возможно, я найду покупателя и на это пиво. Что вы за него хотите?

— Мы подождём, пока вернутся наши эмиссары, — сказал Грим. — И, если всё будет хорошо, то мы обдумаем и пришлём в Озёрную Цитадель...

— Лучше я приду к вам, — перебил его Хродваль. — Свартскард следит за теми, кто ходит между цитаделями. Потому что дела могут быть только у свартскардцев и их соратников.

— Мы пришлём письмо. И ты сможешь прийти сразу за тем, за чем посчитаешь нужным.

После этого Хродваль ещё некоторое время обсуждал цены, а потом ушёл, не оставшись на отдых. Он явно торопился. Знаменитая жажда Свартскарда добыть богатство проникла внутрь него, хоть и оставила его бороду рыжей. Торв на прощание подарил ему кружку. Это была невероятно богатая кружка Кельда, которую кто-то отдал Торву. Хродваль потерял дар речи от потрясения и просто долго смотрел на Торва. А потом молча ушел. Это было бы грубо если бы все не понимали, что Хродваль просто повел себя как нормальный дварф, который искренне благодарен. Едва за Хродвалем и его спутниками закрыли дверь, Грим развил бурную деятельность.

Первое, что он велел сделать, — стащить в Великий Зал всё, что было в родовых галереях Крепи и Белобородов. С этим возникли сложности: многие дварфийки не желали расставаться с некоторыми вещами. Особенно с тряпками, которые были похожи на шёлк. Явно эльфийская дрянь. И дрянь в смысле дрянь.

Однако и без них, а также без гребней и прочего получилась внушительная куча барахла. Но очень дорогого барахла. Скьель впервые увидел подставки под голову из гибкой грибнины, множество тканей, одеял, даже меха. Груда сокровищ.

После чего Грим велел всё это отнести на священную половину и пока оставить там. Всё это могло понадобиться.

Потом он взял Ниска, меня и отправился на инвентаризацию. Он, разумеется, так это не назвал, но именно так это и было: мы прошлись по основным складам. Не сильно задерживаясь — то, что в них было, все и так знали. А вот некоторые, поменьше, вроде хранилища металлов, запертые на хитрые механические замки, были исследованы тщательнее. Впрочем, в них не нашлось ничего нового. В основном ещё сотня каменных сундуков с роскошью. Из значимых находок разве что сотня пудов бронзы.

После этого Грим велел сдать всю броню и оружие: как снятое с убитых, так и отнятое и найденное. Под это выделили отдельный склад, а ответственным назначили меня, выдав ключ. Я тщательно записывал всё, что приносили. И даже сам проявил инициативу, велев перенести туда и бронзу.

Вскоре Медный Горн стал богаче на двенадцать добротных, впрочем, у дварфов других и не бывает, кольчуг, почти полсотни хороших доспехов из других материалов, в основном из панцирей камнежоров, два десятка щитов, три десятка хороших железных и бронзовых боевых шлемов и полсотни похуже.

Пока я занимался этим, Грим с остальными успели пройтись по трём из четырёх наших гродсалов, где мы растили грибнину. Они были довольно далеко. Хоть Хродваль и был уверен в обратном, увы, грибнина росла далеко не в каждом тоннеле. Нужен был особый камень, вода и, надо думать, что-то ещё, иначе бы мы так не мучились с её разведением.

Я присоединился к ним в последнем гродсале. Маленькие аккуратные столбики молодой грибнины росли по-дварфийски безупречно ровным рядом, между ними текла вода, окутанная лёгкой белёсой взвесью, рядом были аккуратные каменные дорожки для тачек. Сама каверна когда-то была естественной, но небольшой. Её закрыли стенами от тьмы и обжили. Отчасти расширив под площадь выращивания грибнины. Отчасти просто выровняв.

Доложившись, что я всё сделал, я дал Гриму список вещей. Все уставились на мой листок. Ниск сдавленно крякнул и посмотрел на меня злобно.

Я оформил всё в табличку, для наглядности. Без особого фанатизма.

Вот только Ниск вёл записи как дневник. Просто тупо подряд.

В общем, Грим заставил его переделывать.

Заодно мне успели рассказать, что Медный Горн получает со своих гродсалов чуть больше сотни небольших стволов грибнины каждые десять-двенадцать урожаев толстошлемника. В таком стволе вряд ли больше пары-тройки кубометров. В тех, что добыли мы во тьме, было 5 или 7. Но даже если бы они были такими же большими как дикие, не нужно быть продвинутым в хозяйстве дварфом, чтобы понимать: это очень мало на цитадель с пятью тысячами населения. Неудивительно, что мы почти всё делаем из камня: от рукоятей для инструмента до подушек.

Кстати, население надо пересчитать.

Зря я подумал об этом вслух. Грим меня этим и озадачил.

Я пропустил, когда вернулся отец Скьеля. Потому что, разумеется, мы увлеклись. Он сам нашёл нас в зале с камнедробилкой.

Мы зачарованно смотрели, как явно многотонные каменные молоты, с приводом от водяных колёс, медленно поднимались и обрушивались на породу. Этот зал был чудом не столько инженерной мысли, хотя хитрые шестерёнки бронзовых приводов могли бы впечатлить любого швейцарского часовщика и размерами, и надёжностью, сколько памятником труду.

Для его устройства пришлось найти быструю реку. Укротить её. Вывести в зал, обрушить сверху на колёса и найти способ отвести, чтобы она всё не затопила.

В принципе, дробилка Браска уже не казалась мне таким уж безумием.

Этот зал, да ещё система вагонеток, были, очевидно, важнейшей частью крепости. И они же были огромной дырой, в которую, как в печь, улетали десятки стволов грибнины в месяц.

Да, грибнину умело выделывали, компенсируя технологичность временем: годами выдержанная в растворах грибнина приобретала свойства, сравнимые с прочным пластиком или резиной. Борта вагонеток напоминали прочный композит. И всё же это ломалось. Выкрашивалось. Выходило из строя. И жрало, жрало грибнину.

— Я договорился, что мы предоставим им отряд через год, — тихо сказал отец Скьеля. — Это стоило нам одного штабеля годовой добычи меди и двух пудов серебра. Я не знаю, зачем им серебро, но постарался не отдать слишком много.

— Спасибо, уважаемый Модрин, — вежливо ответил Грим.

Модрином звали отца Скьеля. Я-то его обычно просто звал отцом.

— Рад, что вы вернулись. И рад, что у вас получилось это дело. Теперь я смогу отдать вам заботы о хейме и уйти за стены. Я охотник, а не хирдводец.