Я даже не сразу понял, что произошло. Просто Кельд вдруг стал ниже. А его голова почему-то отскочила чуть вверх, прежде чем упасть и подкатиться прямо мне под ноги. Проследив взглядом за ней, я вдруг обнаружил, что вокруг лежит полно убитых дварфов.

В том числе мать Кельда. Судя по страшным ранам, её убило кайло Торва. Должно быть, она пыталась закрыть собой сына, когда это не удалось другим родичам. Хороший ход. Я бы скорее убил себя, чем ударил одну из почтенных дварфиек своей крепости.

Если бы такое случилось до того, как я ушёл с Гримом. Торв их просто смёл. Теперь же он стоял неподвижно. Над телом своей тётушки. Будто не решаясь к ней приблизиться. Я осмотрелся вокруг.

Я, в общем-то, странный. Поэтому все эти человеческие штучки, когда за долю секунды понимаешь по выражению лица, по тону, по тому, как на тебя посмотрели, что ты сказал что-то не то, сделал что-то не так, что ты кому-то не нравишься или сейчас начнётся скандал, это всё не про меня.

Я больше полагался на другое. Я точно знал, что делать. Я точно знал, с кем я. И я точно знал, кто против меня. Например, тот, кто пытается убить Торва. Или осуждает нас. Или стоит с топором напротив. Очень рационально. Очень удобно. Мне раньше в жизни этого сильно не хватало.

Никаких колебаний.

Кристальная ясность.

Но вот прямо сейчас, прямо сейчас меня догнал ужас. Не мой обычный, дварфийский. Не тот, который приходит в тёмном тоннеле, когда слышишь в глубине скрежет множества лап. И не тот, который накатывает перед обвалом, когда свод вдруг начинает тихо потрескивать.

Нет.

Это был какой-то очень человеческий ужас.

Он пришёл внезапно. Будто меня догнал кто-то быстрый и тяжёлый. Чувство оказалось почти физическим. Как будто мне начали гравировальной стаместочкой скрести кости. Потому что я вдруг понял, что вокруг лежат не враги. Это Медный Горн. Моя цитадель. И мы только что устроили тут бойню.

К моему удивлению, на нас не глазели с явным осуждением. В основном все были заняты примерно тем же самым, что и мы.

Родичи Белоборода и Кельда были довольно многочисленны. Лучше вооружены, богаче одеты. Возможно, Торв даже мог бы отличить их лица от остальных лиц. Я — нет. Но я, видимо, всё же был на самом близком к аутизму дварфийском конце спектра, потому что остальные вычислили их легко.

Прямо сейчас их лупили.

И в самом деле часто кружками.

Рода Белоборода и Крепи сломались быстро. Не потому, что их было мало, и не потому, что они были трусами. Просто против них оказались охотники, привыкшие убивать дварфов. Против дварфов, не стоящих в хирде, мы были ужасно эффективны. Мы незаметно для себя привыкли к смерти и крови, хотя и не искали славы. Мы просто убивали вооружённых родичей Кельда и Хара одного за другим, без жалости, как в тоннеле против твари, которую нельзя оставить за спиной.

И тогда наружу вырвалась ярость Медного Горна. О которой Скьель даже не подозревал. Старые обиды, долги, унижения, голодные годы, торговля через Фейтхолл, чужие решения за весь хейм. Белобородов и Крепь били уже не только оружием. Кружками, отнятым оружием, камнями, голыми руками. Многих убили сразу. Остальные бежали в свои родовые галереи и заперлись там.

Грим самоустранился. Он больше не хотел командовать резнёй. Порядок навёл отец Скьеля. Он сумел усмирить толпу и предложил запершимся уйти из цитадели немедленно. Обещал им жизнь. Но удержать Медный Горн уже не смог. Когда двери открылись и изгнанники стали выходить с мешками и тачками, на них снова набросились. Формально из-за ключей, которые те пытались унести. На деле — потому что кружка уже перевернулась и пиво не собрать назад. Кхар-Муг уже начался.

Дварфы трудно поднимаются против своих. Очень трудно. Свод можно проклинать, старейшин можно ругать, родичей можно ненавидеть десятками лет, но всё это остаётся внутри стен обычая. Пока кружка стоит на столе, хейм ещё хейм.

Но когда кружка переворачивается, она уже не выбирает, на кого пролиться.

Кхар-Муг не был справедливым. Справедливость требует меры, свидетелей, виры, старых слов и холодных голов. А тут головы были горячими, руки сильными, и каждый помнил свою обиду так ясно, будто её только что вырезали у него на бородном кольце. Никто не считал себя первым. Каждый мстил. Может, даже не за себя. За тётку Торва. За погибших у Эйдскеля. За медь, уходившую через чужие руки. За пиво, которого не хватало. За годы, когда Белобород и Крепь говорили от имени Медного Горна громче самого Медного Горна.

И потому Кхар-Муг был не справедливым судом. Он был тем справедливым воздаянием. Воздаянием помноженным на дварфийскую ярость и упорство.

Кто-то из Белобородов и Крепи пытался отбиваться, или просто умирал молча, с достоинством. Кто-то кричал, бросал вещи и бежал. Не жалели никого. В конце концов оба рода выбросили во тьму, в почти безопасные тоннели. С пустыми руками. Даже без кружек. Многих ещё и полураздетыми. Только когда их крики стихли за дверями, Медный Горн начал думать, что делать дальше.

Отец Скьеля потребовал ключи, позвал Грима и пошёл смотреть запасы. С ним пошли почти все, кроме Торва, который остался сидеть у тела своей тётки. В складских выработках они нашли шесть штабелей медных слитков, каждый примерно на год добычи. Хороший запас. Достаточный, чтобы Медный Горн стал нужен всем.

Там было еще много всего. Чуть олова, чуть железа, куча рассортированных кусочков металлов, которые откладываются внутри камнежоров. В одной куче я заподозрил платину. Потому что е хрен расплавишь, выглядело эта штука максимально хреново, но не выкидывать же. И килограмм 200 серебра. Куда его девать - разве что на дешевую отделку кружек. Для отделки Великого Чертога серебра всегда маловато. Для инструмента оно мягкое. Даже для украшения - стирается. Бесполезный металл. Вот и копится.

Осмотрев все, мы созвали новый сход.

Там отец Скьеля сделал ход. Он вызвал каждого, кто теперь метил в вожди, и предложил идти с ним на переговоры со Свартскардом. Ведь было очевидно: после резни Медный Горн не сможет выставить требуемые сорок восемь дварфов. Все отказались. Он прямо назвал их трусами. Они вскинулись, но рядом стояли Я, Грим и остальные, ещё в крови, и их ярость отступила. Тогда отец Скьеля пошёл сам, взяв только Руна Хранящего Память.

Когда он ушёл, Грим собрал своих вокруг Торва. Торв сидел у тела тётки и молчал. Грим сказал, что больше не хочет поднимать оружие против дварфов. Какая разница, за кого сражаться: за подлого Кельда, трусливого Меднорука или свартскардца, который хотя бы не прячется за чужие спины? Торв ответил, что всегда мечтал защищать дварфов, а не убивать их. Но Медный Горн, сказал он, всё равно стоит защитить.

На общем собрании решили: Свартскард, узнав, что Медный Горн ослаблен, скорее всего нападёт. Но тоннель к Эйдскелю идёт вдоль реки. Другой близкой дороги нет. Если свартскардцы не пойдут этим тоннелем, им придётся делать большой обход по каверне. Это трудно и опасно, и может вовсе отвратить их от похода на Медный Горн. Значит, надо перекрыть тоннель к Эйдскилю. Просто обрушить его или перекрыть не вариант. Дварфы просто прокопают завал или даже стену. Но можно обрушить свод ниже по течению, хотя бы частично запрудить реку и затопить тоннель. В идеале — вместе с подошедшим отрядом Свартскарда.

Стур осмотрел место и сказал, что ему потребуется четыре дня. Остальные начали готовиться к обороне. Все понимали: свартскардцы придут раньше. Значит, Медному Горну нужно продержаться хотя бы несколько дней.

После Кхар-Муга это уже звучало почти спокойно. Грим сказал, что станет хирдманом на это время. Ему вручили изысканный меч, который нашли в родовых галереях Крепи, как знак признания его права отдавать приказы.

Мы стали готовиться. Но, почти ничего не успели. Свартскардцы пришли уже на следующий день.

Свартскардцев было шестеро.

И в этот раз сразу было понятно, что это не те свартскардцы, что приходили раньше.