В полумраке храма мы оказались почти одновременно с Дорном Медноруком, выбежавшим из бокового прохода. Он сразу же бросился к статуе Видры и застыл.
У неё стоял Дрогн. В одной руке у него был мой щит, который я оставил при входе в Великий Зал, и копьё Грима. Перед ним полукругом стоял десяток аристос, тоже уже вооружённых. Да когда они успели? Или они и не разоружались?
Эти мысли вылетели из моей головы, едва я заметил вокруг большого светильника Видры на полу множество маленьких огней.
Я плохо видел отсюда, но было легко догадаться, что это. Шестьдесят четыре треножника, сделанные из чёрного каменного хлеба, размоченного в пиве. В каждом горела капля жар-желе.
— Прекратить! — заверещал Меднорук.
И так же, как глубок и красив был его голос, когда он говорил с камня у стены, так же нелеп и тонок он был сейчас.
Никто не двинулся с места. Ведь никто ничего и не делал.
Грим медленно подошёл ближе, остановившись за спинами аристос, и посмотрел на Дрогна. Дрогн улыбнулся и крикнул:
— Я Дрогн. Бросивший Щит. И изгнанный во тьму. Потому что не может быть свартскардцем тот, кто бежит перед врагом.
Он обвёл присутствующих взглядом. Меднорук что-то хрипел, но спокойный, хоть и повышенный голос Дрогна легко перекрыл его.
— Так посмотрите же, дварфы Фейтхолла, на свартскардца, чью спину вы больше не увидите, пока он жив!
— Убейте же его, жопоголовые! — одновременно заверещал Дорн Меднорук.
Это послужило сигналом для Дрогна. Он перехватил копьё, прикрылся щитом и сделал ловкий, точный выпад в ближайшего аристос, попав ему в грудь, защищённую кольчугой и нагрудником из кожи. Удар был так силён, что заставил дварфа отступить на шаг. Броня выдержала. Дрогн успел взмахнуть копьём, целя в руки другого, потом ловко перехватил древко и попытался поразить третьего. Но тот пропустил наконечник мимо себя, после чего ловко перехватил копьё, зажав под мышкой.
Дрогн на долю секунды растерялся, не желая выпускать единственное оружие, и тут же поплатился за это: к нему зашли со стороны щита и вогнали боевую кирку в ногу. Дрогн вскрикнул и припал на одно колено.
— Не проливайте кровь перед богами! — заорал рядом со мной жрец.
Это было неожиданно, и я вздрогнул, на секунду отведя взгляд от Дрогна. Как этот седобородый тут оказался?
Когда я вновь посмотрел на Дрогна, он уже мертвый лежал на полу, и один из аристос, наступив ему на лицо сапогом, выдирал кирку из его шлема.
Мимо них пронёсся Дорн и начал расшвыривать, распинывать крохотные треножники в разные стороны.
— Никто не должен знать! Слышите, бороду вам в задницу?! Никто не должен про это узнать! — орал Дорн, бешено вращая глазами.
— Ты пытаешься удержать треснувший свод нарисованной крепью, — рявкнул Грим и шагнул вперёд. — В пророчестве сказано Кхар-Дун. Я...
Договорить он не успел. Дорн взвизгнул. Буквально подпрыгнул. Развернулся на голос Грима, метнулся к нему и прежде, чем кто-то успел что-то сделать, с размаху ударил Грима кулаком в лицо. Ловко у него вышло: Грим охнул и опрокинулся на спину.
— Ты-ы-ы! — заорал Меднорук. — Всё из-за тебя! Ты-ы-ы! Ты привёл сюда свартскардца?! Убейте его! Убейте!
Торв заступил дорогу Медноруку. И заодно задумчиво застывшим за его спиной аристос.
— Сначала вам придётся убить меня, — прорычал Торв.
И его рык был сродни львиному. Мне показалось, что даже пламя в светильниках колыхнулось.
Торв и так выше большинства дварфов на ладонь, сейчас же он возвышался над остальными на две головы, и от него исходили волны жара, как от горна.
— Чтобы тебе Безымянный хер в рот положил, Дорн Меднорук, — выругался Грим, вставая с пола.
Он вытер кровь, обильно льющуюся из носа. Он ткнул в Меднорука и прорычал:
— Срал я в твою бороду, слышишь меня? Больше никогда ты не дождёшься, чтобы я взялся за любое дело, что тебе на пользу!
С этими словами он развернулся и двинулся прочь.
Некоторое время мы постояли. Я, кстати, обнаружил себя стоящим рядом с Торвом, чуть позади, прикрывая спину. Но потом мы развернулись и пошли за Гримом.
Я мельком заметил, как Ниск стоит в отдалении и что-то записывает.
Почему-то мне захотелось его ударить.
Редко мы собирались быстрее. В молчании дошли до штольни с лестницей, которая когда-то давно так меня напрягла. Тут было людно: навстречу торопились дварфы. В основном носильщики. Но были и хеймары со щитами. Встретили знакомых из Медного Горна. Те поприветствовали нас тепло и показали, что несут целых три медных треножника.
Грим сухо скомандовал большой отдых.
Мы ещё долго молчали, не считая реплик по делу. Разве что Стур, разглядывая свою медную руку, сказал:
— Если бы мне давали по одной медной руке каждый раз, когда нас изгоняют из хейма, у меня было бы их уже три. Это на одну больше, чем нужно.
— Странно, что это вообще случилось с вами больше чем единожды, — вдруг встрял в разговор Ниск.
— Строго говоря, дважды это было из-за Дорна Меднорука, — сказал Торв. — Может, дело скорее в нём, а не в нас?
— Мы идём в Медный Горн, — сказал я.
Это было скорее утверждение, чем вопрос. Мы не сговариваясь пошли этим путём. Мы с Торвом там формально значились мёртвыми, и, согласно древним обычаям, даже в Великий Чертог к нам не выйдут родичи. На самом деле, конечно, охотники часто виделись с родителями и детьми, но было вежливо этого не замечать.
— Он по пути, — наконец сказал Грим.
Медный Горн встретил нас оживлённо. Слишком уж многое происходило рядом с ним, и потому в Великий Зал вслед за старейшинами высыпали и бывшие жёны Торва, и мой отец, и мои многочисленные тётушки, и обе бабушки, и даже прабабка. Жена не пришла.
Одна из тёток, обнимая меня на глазах у всех, будто я и не был официально мёртвым, шепнула на ухо:
— Вышла замуж за племянника Хара Белоборода. Перешла в его родовую галерею.
Это было нормально. У дварфов женщины переходили из рода в род, очень редко наоборот. К тому же в цитадели слишком тесно для ненависти и скандалов, потому часто случалось, что, пожив вместе, двое расходились и переставали быть парой. Жена у дварфов — временный статус. Так что я не особо расстроился.
Наконец старейшины путём неподвижного сидения с грозными лицами смогли внушить всем немного приличия, и родичи отсели от нас, оставив наедине с шестью старейшинами и Хранителем Памяти. Среди старейшин я с удивлением увидел своего отца и только сейчас понял, что его борода стала совсем седой.
— Твой свет подсвечивает и тех, кто рядом, — шепнул мне Торв.
И в самом деле, удивительно, что отец стал старейшиной в своём возрасте. Ведь ему нет и семидесяти. Не только же из-за ранней седины... Или дело вовсе не в седине?
Я задумчиво осмотрел старейшин. У меня накопился большой опыт общения с уважаемыми людьми. Хар Белобород и Кельд Печать — вот кто принимает решения. Остальные массовка. Разве что к древнему Руну, Хранителю Памяти, они прислушиваются.
— Расскажите же, что сейчас с Эйдскелем, — сказал Рун. — Там, рядом с Улем, будут держать щиты пять десятков наших хеймаров. Торв, Скьель, почему вы тут, а не с ними?
— Я увёл их, — сказал Грим. — Потому что Дорн Меднорук оскорбил меня.
— Вот как, — сказал Рун.
Кельд и Хар переглянулись и словно бы отодвинулись от нас.
— Дорн Меднорук хитёр, подл и проиграет, — сказал я, наблюдая за их реакцией. — Свартскард возьмёт Кхар-Дун.
— Не стоит говорить так об уважаемых дварфах, — наклонился ко мне Кельд.
Я наклонился к нему в ответ, звякнув кольчугой, и с интересом заглянул ему в глаза. Он смутился и отвёл взгляд.
— Каждому дварфу нужно заслужить уважение. А не просто родиться в нужной семье, — неожиданно вставил Ниск.
Все посмотрели на него с удивлением. Я лично потому, что уже забыл, что он рядом. Ниск смутился и опустил нос в кружку.
В общем, беседа не задалась.
Впрочем, у кого как. Я с отцом отошёл на священную половину Великого Чертога, и мы провели прекрасное время до длинного периода сна. Я рассказывал ему разные вещи, что увидел. Он мне — про то, что произошло в Медном Горне за время моего отсутствия. Странное дело, но у него рассказ выходил интереснее.
