Грим недолго слушал новости, рассматривая подсвеченные фонарями чёрные штандарты вдалеке. Зато нетопырей не видно. Много арбалетчиков у Свартскарда. Научили летающих тварей повышенной осторожности по отношению к бородатым пешеходам.
Грим оказался кстати. Похоже, его встретили как старейшину, завалив своими проблемами. Он просто слушал, прерывал, уточнял, шёл смотреть. Никаких пафосных церемоний: Грим просто стал главным. Такое ощущение, что до него главных толком и не было. Впрочем, вполне возможно: принцип единоначалия на войне, при всей своей очевидности, дварфами, похоже, использовался ситуационно. И гарнизон Эйдскеля состоял как бы из множества отправленных сюда из разных цитаделей отрядов.
Мы с Торвом нашли земляков из Медного Горна. Вернее, они нас нашли, увидев и узнав в лицо, разумеется, Торва.
Их было четверо. От них мы и узнали, что это теперь было что-то вроде помощи на сборе толстошлемников или в пробитии новых тоннелей. Этакая командировка на шесть дней. Потом их сменяли другие. Остальные были примерно так же, за исключением нескольких крупных отрядов, по пару десятков дварфов. И каждый отряд столовался сам, со своих запасов. Уж не знаю, как Меднорук собрал такую нелепо сложную систему, но вопреки всему она работала.
Первые дни были наполнены напряжённым ожиданием, подошли даже какие-то подкрепления, но... ничего не происходило.
Браск неожиданно обрёл счастье в этой довольно угнетающей обстановке. Он оказался самым квалифицированным механиком. И очень быстро занял место заместителя Грима непосредственно по укреплениям, которые были сделаны хорошо. Но можно же и улучшить. И теперь он командовал, куда камень, куда балки, кому тачки, как сделать рычаги и всё такое.
Стур неожиданно легко стал одним из руководителей, задвинув всех тех, кто был до прибытия нас с Гримом. Отчасти из-за своего протеза. Он не только делал его заметным, но и сама сложность работы и талант мастеров, сделавших его, автоматически внушали уважение. Это как если бы это был айфон, но таких айфонов только один. Стур, впрочем, оказался на месте: всегда немногословный, он стал неожиданно требовательным и ловко тасовал дварфов, будто нутром чуя, кому и что поручить.
Ну, Торв у нас был вроде знамени, штатного шутника и просто души армии.
Одному мне места не нашлось. Хотя я не прав. Едва стало понятно, что немедленного штурма не будет, я вновь углубился в размышления о своих рунах и о том, как же заставить Сердца Големов работать. Поэтому, честно говоря, я большую часть времени проводил в Эйдскеле, разрисовывая столы в Великом Чертоге, стирая, разрисовывая снова. Немного нахватавшись, я уже нутром чуял, что работает, а что нет. И ни одна из рун и близко не просилась на медь. Просто каракули.
Однажды за вечерним пивом, видя мои мучения, возможно, я даже раздосадовался и опустился до жалоб, Торв посоветовал:
– Переночуй у ног Бурдара.
Все засмеялись. Но они недооценили степень моего отчаяния. Именно так я и поступил. Взял у Торва и Стура походные одеяла, свой мешок, устроился у ног статуи бога мастерства. Положил мешок под голову. Но что-то мешало.
Мы вообще спим, положив голову на каменную подставку. Но она изящно сделана, на ней удобно. Привыкнуть просто надо. А тут прямо неудобно. Я полез и нашёл кружку Орма. Переложил всё внутри мешка получше. Посмотрел на статую Бурдара.
Бурдар — бог мастерства и кузнечного дела. Он стоял опираясь на свои аспекты: плавильная печь и форма для отливки. Бурдар — покровитель кузнецов и ремесленников, он вдохновляет на создание непревзойденных изделий, от оружия до доспехов и инструментов. Его аспекты работает только с медью и бронзой. Теперь кажется понимаю, почему. Потому что это реальный бог, который оперирует магией. Я повернулся так, чтобы не видеть скрытый во тьме угол с уткнутой в угол статуей Хецди. Потом наоборот, развернулся так, чтобы видеть. Поворочался немного и уснул.
Я отчётливо запомнил момент засыпания, когда всё вдруг стало очень отчётливым. Мешок с моими вещами всё так же давил в скулу. Где-то рядом пахло старым пивом, дорожной пылью, железом от моего доспеха и даже чуть кисловато — кружкой Орма, которую я упаковал довольно тщательно. Да и не пахнет кружка толком, кроме как бронзой... Так я понял, что эти запахи мне уже снятся.
Потом камень подо мной стал ласковым. Не качнулся, не треснул, не ушёл вниз. Просто на одно мгновение стал мягким, как горячая медь перед ударом молота. Я хотел подняться, но не успел. Камень раскрылся подо мной, как раскрывается форма для отливки, и я провалился не вниз, а внутрь.
Я стоял в мастерской.
Не в зале. Не в кузнице. Не в храме. Именно в мастерской. Такой, какую мог бы построить дварф, если бы ему дали весь мир, все реки, все горы, всю бронзу и сказали:
— Сделай, как почитаешь нужным.
Пола почти не было. Под ногами лежали переплетённые жилы света, тёмного камня и тускло-красной меди. Они уходили во все стороны, вглубь, вверх, сквозь меня, мимо меня, так что я на мгновение понял: это не пол. Это разрез. Меня поставили не на землю, а на чертёж мира.
Вместо стен висели формы.
Не готовые вещи, а именно формы. Пустоты, ожидающие, что их заполнят. Форма для топора. Форма для чаши. Форма для шлема. Форма для кости. Форма для зуба камнежора. Форма для маленького дварфийского молота гравёра. Форма для огромной, недварфийской двери.
В мастерской шла работа. Молоты били без рук. Они поднимались сами, медленно, торжественно, будто всякий удар требовал разрешения у древнего закона, и падали на невидимые наковальни. От каждого удара взлетали искры. Искры падали вниз, сквозь пол, сквозь жилы мира, и я видел, как далеко внизу они загораются маленькими синими огоньками в подземных кристаллах.
Так вот откуда берётся свет в камне, подумал я.
И тут же понял, что подумал глупость.
Воздух пах горячей медью, пивом, грозой и мокрым камнем. Где-то шумели мехи. Где-то текла расплавленная бронза. Не золото. Не серебро. Не железо. Именно бронза. Она здесь была не металлом, а... вокруг всего. Как воздух.
У дальнего верстака стоял дварф.
Я понял, что это Бурдар, ещё до того, как увидел его лицо.
Он не был стариком. И не был молодым. Он был таким, каким бывает мастер. Без возраста, без лишних движений, без нужды кому-то что-то доказывать. Широкий, тяжёлый, с бородой, заплетённой так сложно, что каждая коса казалась отдельным произведением искусства. В бороде тускло светились бронзовые кольца, но не украшениями, а метками меры.
За его спиной высились две громады. Одна была плавильной печью. Огромной, дышащей красным жаром, с горлом, в котором не горел огонь, а созревало решение. Вторая была формой для отливки: чёрной, раскрытой, терпеливой. В ней можно было отлить кинжал, дверь, чашу, судьбу или даже новую жизнь. Я понял это после всего одного взгляда, как это иногда бывает во снах. И всё это было Бурдаром. Не отдельно от него. Не рядом. Просто так бог занимает больше места, чем тело.
Он смотрел на меня.
Не ласково. Не грозно. С интересом.
Так мастер смотрит на странный инструмент, найденный в чужой мастерской. Непонятно, кто сделал, зачем сделал, почему оно вообще работает, но выбрасывать рано.
— Скьель, — сказал он.
Голос у него был негромкий. Но молоты вплели в слова удары, будто сливаясь в одну мелодию с его голосом. Или его голос был частью их звона?
— Я сплю? — спросил я.
— Конечно.
— Значит, это не настоящее?
Бурдар взял с верстака маленький бронзовый нож, провёл пальцем по лезвию, недовольно цокнул и снова положил. Нож исчез.
— Если мастер во сне понял, где ошибка в форме, утром отливка станет лучше или хуже?
Я помолчал. Ответил:
— Лучше. Если он исправит ошибку.
— Значит, не задавай глупых вопросов.
На верстаке перед ним лежало сердце голема.
Не синее. Не похожее на те кристаллы, что мы достали на складе. Вернее, похожее, но так же, как живой глаз похож на стеклянный. Внутри него шевелились тёмные нити. Они сплетались, расходились, снова цеплялись друг за друга, дрожали, будто пытались вспомнить форму тела, которого у них больше не было.
