Он представился усталым тоном дварфа, который уверен, что все должны знать его в лицо и по имени, но почему-то не знают:
— Харн из Железобородов. Многие в Раудмале прозывают меня Харном Скупым, но вам такого не скажут. Если вообще слышали обо мне.
Мы молчали.
— Гриму отказано в праве стать частью Раудмаля, — сказал Харн. — И тем, кто с ним.
Все молчали.
Харн покраснел. Опустил взгляд в пол и начал говорить, сжав руки в кулаки. Грубым, громким голосом. Словно обвиняя. Но на деле — оправдываясь.
— Потому что многие погибли. Нет рода в Раудмале, который бы не оплакивал родича. Нет цитадели вокруг, где бы не смотрели на Стену Памяти, ожидая вестей. Ведь на ней несомненно надо будет выбивать новые имена. Дварфы не простят такой крови. Такого...
Не выдержал первым, разумеется, Торв. Он шагнул вперёд, заставив хеймаров напрячься.
— Разве не Берн вёл войско? Отчего же он...
Харн рявкнул:
— Потому что нужен тот, кому верить! И Берна видели многие. Видели, как он бился, как останавливал бегущих, сплачивал их вокруг себя и вёл в бой. Видели, как он сражался, и пока он сражался, мы стояли. И когда ему разрубили шлем и он пал, заливая камень кровью, его родичи вынесли его, думая, что спасают тело. Но он жив. И все верят: пока он жив, он сможет снова повести за собой.
Я понимающе оскалился в неприличной улыбке и сказал:
— Раз есть... — Я запнулся, подбирая слово, близкое по смыслу к слову «герой». — Раз есть замеченный богами, значит, должен быть и виновник его поражения.
— Да, — после долгой паузы ответил Харн.
Он не поднимал глаз. Отводили взгляд и другие старейшины.
— Всё больше дварфов говорят, что если бы хирд Грима не остановился у входа, а пошёл на левый фланг, мы бы легко победили. Ведь мы же потеснили их на правом.
— Это глупость, — возмутился Торв. — Если бы не Грим...
— Я знаю! — заорал Харн.
Он ударил кулаком по столу. Но глаз так и не поднял.
— Потому я призвал вас. Уходите. Залечите раны, возьмите всё, что нужно, и уходите из Раудмаля. Не знаю, сколько у вас времени. Не больше, чем до нового урожая толстошлемников. Так будет лучше для вас.
— Что с клееварами? — впервые нарушил молчание Грим.
— Они тоже виновны, — сказал Харн. — Ведь они послушались тебя.
— Тогда и ты виновен, — Грим говорил спокойно. Обвёл взглядом других старейшин. — И вы все. Ведь это вы велели им слушать меня.
— Ты прав, — легко согласился Харн.
А потом он выхватил из ножен на поясе нож. По-дварфийски основательная штука, вполне могущая сойти за кухонный топорик. Нащупал в бороде толстую косу с массивным железным кольцом, символом старейшины Раудмаля.
— И потому я ухожу во тьму первым.
С этими словами он с яростью стал кромсать косу чуть выше вплетённого в неё символа. На это потребовалось время: волосы дварфов явно толще обычных, человеческих. Но сила и упорство помогли. Скоро коса упала на стол перед остальными старейшинами.
Они смотрели на Харна с ужасом.
Мы, впрочем, тоже.
Прореха в его бороде воспринималась не как какой-то чисто внешний недостаток, вроде отсутствующего зуба, а как ужасное уродство, вызывающее отталкивающее и пугающее чувство. Однажды, в своём мире, я видел человека с огромной вмятиной в голове после какой-то травмы. И испытал схожее ощущение.
— Больше мне нечего вам сказать, — сказал Харн и направился к выходу.
Грим ещё немного постоял и тоже развернулся.
— Раз мы снова охотники, так соблюдайте традиции, — сказал я оставшимся старейшинам. — Нам нужно оружие, доспехи. Еда и пиво в дорогу. Всё, что мы потребуем. Мастерские и мастера, если понадобится. Мне потребуются механические мастерские. Остальным что-то ещё.
Старейшины переглянулись. Некоторое время думали. Потом один встал.
— Мы дадим вам всё, потому что видим долг, которого не видят другие. И всё же с одним условием. Вы уйдёте не позже, чем через десять долгих периодов сна.
На этом разговор окончился.
Мы ушли, но в коридоре нас догнал один из старейшин. Седобородый. Очень несолидно, воровато, оглянувшись по сторонам, он заговорил:
— Мы гоним вас, чтобы сохранить мир в хейме. Дварфы жаждут крови и мести. И раз Свартскард далеко они легко могут согласиться найти врагов рядом. А некоторые желают воспользоваться этим. Мы же хотим спасти вас для будущих битв. Вам следует идти в Фейтхолл. Потому что Свартскард сейчас, после той крови, силён. И он захватит многие цитадели. Мы думаем, под его лагвёрдов перейдут или падут не меньше двадцати. Мы же встанем в трёх узких проходах, укрепим цитадели в них, соберём там войска и удержим их. Плохо другое: именно тем путём шли торговцы в Гриндмунн-хейм.
Он немного помолчал. Глянул в пол, подобно ушедшему Харну.
— Из Гриндмунн-хейма шла ткань и вкусная еда. И многие другие излишества. Вот чего вам на самом деле не могут простить.
После этого он развернулся и заторопился прочь.
— Я займусь едой и пивом, — сказал Грим. — Вернее, попутчиками для них. Мы слишком тяжело вооружены, чтобы нести ещё и это.
— Я отправлюсь к кузнецам. Я недоволен их работой. Посмотрим, смогут ли они сделать лучше, — сказал Торв.
— Браск, ты со мной. — сказал я. И протянул руку, чтобы положить ему на плечо, но зашипел от боли. Вот интересно: в бою я по-настоящему помню только боль от арбалетного болта, промявшего мне шлем и всего лишь рассекшего лоб. А арбалетный болт, пробивший кольчугу и пронзивший мне бицепс почти до кости, оставался незамеченным до самого конца. Правда, сейчас всё наоборот.
— Стур, — повернулся я.
Стур, кстати, понурившись, шёл прочь.
— Нам потребуется и твоя помощь.
Он раздражённо посмотрел на меня. Чем может помочь дварф без руки? Но промолчал.
Сейчас главное — не оставлять его одного.
Дварфы любили радикально окончательные решения.
Впрочем, попасть сразу к механикам мы не смогли. Пока Стур тащился за нами, пряча левой рукой культю правой и явно находясь в ступоре, мы с Браском, не особо от него скрываясь, обсудили мою идею.
Браск отнёсся к ней со скепсисом. Но дварфийским. Что-то вроде: надо сделать вот так, а не как ты говоришь.
Он меня выбесил, и я отправил его вместе со Стуром искать механические мастерские. А сам пошёл забрать свои инструменты у гравёров.
Там я обнаружил, что мой стол по-прежнему мой.
Так как у нас тут немного пыльно, да и сама мастерская предполагает много металлической стружки, нужно эту пыль вытирать. Мой небрежно брошенный любимый инструмент валялся ровно на том же месте. Пыль вокруг была сметена, а под ним скопилась. Протирали вокруг, чтобы не сдвинуть с места.
Я посмотрел на незавершённую линию на пластинке. Вздохнул и вынул её. Мне уже было не до того. Сейчас меня вела другая идея.
И всё же я заставил себя сначала поговорить с мастером. Нашёл того, который не был занят совсем уж делом, а как раз внимательно проверял инструменты, видимо готовясь их править, и подошёл к нему. Представившись, показал ему руну, которую придумал в Семидесятидвухвратной.
Он отнёсся с сомнением.
Я пожертвовал лампу со своего стола. Подозванный короткобород вырезал руну на шарнире. И лампа согнулась. А разжать её оказалось немного трудно: чувствовалось ощутимое сопротивление.
Что меня изрядно удивило, моя руна на меди не работала без контакта с золотом. А тут меди было заметно меньше, только сам шарнир, остальное грибнина.
Но лыбящийся мастер расхохотался. Оказывается, сила руны зависела от размера. Хорошо работали руны размером в ладонь. Дварфийскую. Такие, как на нагревательных табличках. И ещё размером с ноготь. Человеческий. Остальные слабовато тянут.
Я немедленно заподозрил в этом признак некой симметрии. Как Максвелл вывел уравнения всяких невидимых полей, увидев симметрию в распределении железных стружек в полях магнита. Просто кажется очевидным, что этот мир определяется определёнными законами. И магия — часть его.
