Из Фейтхолла пришёл Бьёрн Одноглазый, сын Рагна из рода Стожаров.
Он объявил старейшинам Раудмаля:
— Я пришёл поднять щит в одном строю с братьями. Отплатить вам тем же, чем одарили меня вы: вместе рубить наших общих врагов. И я не вернусь в Фейтхолл, пока Свартскард не прекратит вести тоннели к вашим скалам!
То есть он пообещал остаться, пока Свартскард не станет безопасным соседом.
То есть надолго.
Это, и то, что с ним пришло меньше сотни человек, только пара десятков из которых были одоспешены как аристос, заставило меня подумать, что у него не всё хорошо в Фейтхолле.
Старейшины и сотники Раудмаля очень обрадовались Берну. И тут же предложили ему возглавить войско на то время, пока они уйдут биться в числе сотни белых.
Тогда Берн и сказал:
— Это высокая честь для меня. Я дорожу такими предложениями от славных хеймаров Раудмаля. Однако не могу не сказать: разве у вас уже нет в рядах многоопытного Грима? Он долгое время водил отряды по диким ходам. Разве не стоило ему первому предложить стать третьим среди вас?
И тут все замолчали.
Берн Одноглазый, сын Рагна из рода Стожаров, только что назвал третьего.
И потому третьим стал он. Так исполнилось пророчество Оракула.
Хотя эта должность всё так же называлась сотником, вёл он огромное войско.
Мы выступили из Раудмаля под песни дварфиек. Впереди шли белые аристос, с гордостью неся вплетённые в бороды ожерелья самоцветных камней. Как знак их избранности, на их шлемы были нанесены белые полосы.
Мы шли не торопясь, подолгу останавливаясь в цитаделях. Кроме того, почти сразу разделились на несколько частей и пошли разными потоками. Это было мудро, потому что даже наш хирд растягивался на марше так, что, будь я в Великом Чертоге, успел бы не торопясь выпить полкружки, пока они все пройдут мимо. По моим прикидкам, это минут пятнадцать.
Я пытался подсунуть Гриму идею маршевых колонн, поскольку быстро понял, что даже дисциплинированные дварфы, когда маршируют в таких количествах, неизбежно превращаются в толпу и растягиваются в нитку. Он согласился, что это может помочь. Но сказал, что теперь уже поздно так делать.
Что удивительно, несмотря на все опасения Грима, в пути на наше войско почти никто не нападал. С одной стороны, нам предоставляли проход по относительно безопасным тоннелям. Но так получалось не всегда.
Стур предположил, что живность Подземья просто видит в нас особенно огромного большого и старается убраться с дороги. И даже большие не рискуют связываться, не понимая, что это за страшной длинны ползун гремит множеством ног и железом внутри стен, и тоже не приближаются.
Эта мысль пришла в голову не только ему. И никто не смог убедительно сказать, почему бы ей не оказаться правдой.
То, что это нас теперь боится тьма, воодушевляло дварфов так, как может понять только тот, кто таится выйдя за стены, разрываясь между желанием прибавить свет и необходимостью скрываться, каждые несколько десятков шагов останавливаясь, чтобы слушать тишину. Ведь из тьмы постоянно лезло что-то, что видело в нас только добычу.
Всё же, потратив ещё четыре дня, если судить по периодам сна, мы вышли к границе со Свартскардом.
Тут была большая, ничем не занятая полость. Называлась она Серая Полость. Дварфы любят имена, отражающие суть.
Пол её образовывал твёрдый серый камень, в котором я подозревал гранит. А потолок из сравнительно мягкого камня находился на высоте примерно метров в пять. Видимо, выточенная за столетия потоком, который потом сменил русло, эта полость лишь слегка поросла светящимися мхами по потолку и была довольно тёмной.
Длиной и шириной она была не меньше чем в две тысячи шагов, что очень много. Нет, каверна рядом с Медным Горном была как минимум в сто, если не в тысячу раз больше. Просто Серая Полость была безопасной: выход воды находился высоко в стене каверны, вход, видимо, завалило. Дварфы пробили в неё два прохода, которые, так получилось, один вёл в Свартскард, другой в Раудмаль-хейм. И закрыли их дверьми, получив безопасную, но почти бесполезную полость.
Мы с Гримом, он как хирдоводец, мы на правах помощников хирдоводца, тоже немного осмотрелись в ней, пока шла подготовка.
Мы расположились на небольшом уступе, выдававшемся из стены каверны. Тут было сравнительно безопасно, хотя среди дварфов говорили, что в этой каверне водятся каменные пчёлы.
Мы встали так, чтобы нас было видно от противоположной стены. Не нас, а наши фонари.
Свартскардцы тоже пришли не сотней, а армией. Их нашлемные фонари были приглушены, и лишь изредка удавалось увидеть узкие щели света. Зато на их знамёнах горели большие фонари, подсвечивая стяги, висящие на Т-образных флагштоках. Их были десятки.
— Что за нелепая вещь, — сказал Торв. — Зачем они носят большие фонари с собой на крепях? Неужели они настолько боятся темноты?
И он оскалился в беззвучном хохоте.
Никто не поддержал. Неудачная шутка.
— Это чтобы ориентироваться в пылу битвы, — зачем-то сказал я.
— Ещё большая глупость, — сказал Торв.
Он раздражался, что не идёт в бой вместе с белыми аристос, и оттого был сегодня не так вежлив, как обычно.
— Да нет, это мудрый ход, — сказал Грим.
Торв презрительно фыркнул, но больше ничего не сказал.
Я понимал их обоих.
Внутреннее чувство направления дварфа позволяло мне прямо отсюда провести воображаемую линию и до Фейтхолла, и до Раудмаля, и до Медного Горна. И даже примерно понимать расстояние. Это не было особым магическим даром.
Когда европейцы колонизировали полинезийские острова, они однажды взяли в рабство двух полинезийцев и привезли на свою базу. Те украли лодку и сбежали, вернувшись на свой остров за сотни километров. А потом вернулись обратно, приведя с собой сотни друзей, и разграбили порт. Всё это — ориентируясь на внутренний компас и внося поправки на течение, которое они определяли, просто опустив руку в океан.
У дварфов примерно так же.
Вот только я помню суматоху битвы на Кхар-Дуне. Запутаться и потерять сторону, где свои, было очень легко. Спасало только то, что свартскардцы хорошо держались вместе и сильно отличались внешне.
Вскоре у входа в Серую Полость встали легко одоспешенные короткобороды из Свартскарда. Без щитов и доспехов, с легкими кирками и фонарями, прикрытыми узкими шторками. Не воины для битвы. Глаза и ноги.
Пара таких же, но наших наблюдателей заняла место у входа с их стороны.
После этого сотня белых аристос двинулась в Серую Полость.
Они шли спокойно. Даже весело, как ходят дварфы, которые просто идут на работу. Они поглядывали друг на друга, переговаривались и мы слышали их сдержанный смех. Белые полосы на шлемах и женские ожерелья в бородах ещё какое-то время поблёскивали самоцветами, ловя свет фонарей. Потом исчезли и они.
И мы остались слушать.
Вот тут и стало по-настоящему тяжело.
Дварфы умеют ждать тихо. По крайней мере, лучше людей. В таком количестве люди бы уже гудели и гуршали, как стадо жуков. И все же, мы тоже не каменные.
Кто-то сдвинул задел оружием щит. Где-то тихо звякнуло кольцо о кольцо на бороде. Один из клееваров шмыгнул носом и хмыкнул, и все посмотрели на него так, будто он только что помочился не просто не в тот чан, а в бочку с пивом.
Тишина тянулась.
Сначала настоящая.
Потом та, в которой начинаешь слышать собственное тело. Дыхание под шлемом. Стук сердца. Тихое поскрипывание ремня, когда чуть переносишь вес. Потом пришёл первый звук.
Далеко.
Так далеко, что я сперва решил: показалось.
Сухой удар.
Камень о камень? Щит о щит? Копьё о бронзу?
Никто не шелохнулся.
Потом ещё один.
И ещё.
Не звон битвы. Не крики. Просто отдельные удары, будто где-то глубоко в стене проснулась мастерская и кто-то начал проверять большой механизм.
Грим чуть наклонил голову.
Торв наконец перестал скалиться.
Берн Одноглазый вышел впереди всех и теперь стоял неподвижно, как поставленная у прохода статуя. Только пальцы на рукояти топора сжимались и разжимались.
