Каким-то чудом Князев действительно ловит. Я валюсь на него, а он, не удержав, падает спину. Так, вдвоём, мы и лежим в высокой траве, пока огонь всё ещё трещит за спиной. Почти как десять лет назад. Для полного соответствия нужно только добавить венок из полевых цветов и убрать одежду. Ещё бы стереть кровь с моего лица, но это было бы совсем идеально. Зато дышим мы так же тяжело и рвано. Мои пальцы сжимают белую рубашку так судорожно, что, кажется, оторвали пару пуговиц. Лис тоже не отпускает, и держит меня крепче необходимого, словно сам не верит, что всё же поймал.

Аромат примятой травы такой сильный, что даже дым перебивает. Он приятный. А может это Лис пахнет так. Приподнявшись на локтях, поправляю его съехавшие очки. Осознание того, что я всё же выжила и даже, кажется, ничего не сломала, приходит постепенно. Болят ребра, ноет ушибленное бедро, а на рубашке Князева там, где я прикасалась лицом, осталось кровавое пятно. Но этот ошарашенный взгляд зеленых глаз того стоил. Я усмехаюсь, но Лис хмурится и напоминает:

— Ты могла погибнуть.

Подоконник, с которого я только что спрыгнула, уже охвачен огнём. Но сейчас, удобно устроившись на груди Князева, пока его ладонь с нежностью скользит по моей спине, перспектива умереть больше не кажется устрашающей.Все мы когда-нибудь умрём, но я, кажется, не сегодня.

Мой голос неузнаваемо тихий и хриплый:

— Ты пришел бы и оживил меня, как в сказке о мертвой царевне. Той самой, у которой не было имени.

Теперь я знаю, почему не было. Потому что на самом деле — вовсе не она главная героиня. Она всего лишь лежала в гробу и ждала. И так и осталась бы лежать, если бы не он. Именно Елисей обошел весь свет, чтобы найти её, и именно он вернул к жизни. Это сказка о нём и о том, как он сумел превозмочь всё ради своей любви. Поэтому Елисей заслужил имя, а она — нет.

— Ты ненормальная. — Князев мягко усмехается, мигом растеряв всю суровость.

Сейчас это снова комплимент. Догадываюсь, что выгляжу, мягко говоря, не очень, но Лис смотрит на меня так, словно не замечает сажи и крови. Словно нет для него никого прекрасней меня. Почти как раньше. Кажется, он сейчас меня поцелует. Или я его. Мир вокруг замирает.

— Я вам не мешаю? — ехидно интересуется Семенов откуда-то сверху и та усыпанная звездами идилистическая вселенная, в которой мы с Князевым находились только что, разлетается и исчезает без следа.

Ворчливо отвечаю:

—Не представляешь себе насколько, Костя.

Позволяю ему подать руку и помочь мне принять вертикальное положение, но благодарить не спешу. В конце концов, если бы не он, мы с Князевым сейчас целовались бы в высокой траве. Кто знает, может мне даже удалось бы заставить его отменить свадьбу?

— Успел решить, что вы остались внутри, — признаётся Семёнов, неверящим взглядом осматривая нас обоих.

Наверное, он больше переживал за то, что без меня будет воспитывать Савку сам. Представил, как придётся самому его возить в сад и на тренировки. Ужаснулся, в полной мере оценив оставшееся на любимую работу время. Огонь охватил руины музыкалки полностью, добрался до самой крыши. Я не вижу, но знаю, что сейчас он уничтожает старые деревянные ящики, прошлогодние листья и давно поблекшее сердце из розовых жвачек на стене.

— Ниса была внутри, но сумела выбраться. — Елисей поднимается сам, потирая ушибленную поясницу — то, что я ничего не сломала — исключительно его заслуга. — Что с Шестаковым?

Внутри здания что-то с грохотом рушится, волна жара достаёт до нас, и мы спешим отойти подальше, а Костя отвечает:

— Его ведут мои ребята.

К забору под аккомпанемент пронзительного визга сирен подъезжают две пожарных машины. Из-за нависших над городом туч стемнело рано и проблесковые маячки яркими полосами режут серое небо. Костя умчался на помощь оперативникам, собравшимся задерживать Тима, а мы с Князевым остались вдвоём — не отрывая взглядов смотрим на то, как мужчины в костюмах цвета хаки разматывают пожарные шланги, что-то кричат друг другу, суетятся, работают.

Но тушить ведь нечего. Музыкалка выгорела полностью. Огонь всё ещё бушует внутри, но здание всё равно уже не спасти. На наших глазах оно медленно превращается в чёрный скелет, объятый пламенем. И, словно этого было мало, суету и крики пожарных внезапно прерывает оглушительный грохот, а горящие руины рушатся, оседая на землю. В небо устремляется огромный столп пыли и серо-чёрного дыма. Дыхание застревает в лёгких, а внутри всё холодеет от этого зрелища. Вот сейчас мне становится по-настоящему страшно и плохо. По спине пробегает холодок. Наощупь найдя ладонь Князева, я сжимаю пальцы. Его невидящий взгляд устремлён на догорающие обломки. На лице не дрогнул ни мускул, но я знаю о чём он думает.

Жизнь — лучший учитель. Для тех, кто не понял с первого раза, она найдет способ объяснить ещё и ещё. И каждый новый раз оказывается доходчивей предыдущего. То, что Лис понял двадцать лет назад, я поняла только сейчас: мы с ним те самые половинки единого целого. Те, кому друг без друга не прожить. Те, которые могут любить друг друга так сильно, как никого другого уже не получится. И глядя как ломаются стены и перекрытия, сыпя искрами, пылью и дымом, я понимаю и то, что этот раз — последний.Я усвоила урок лишь тогда, когда уже ничего нельзя изменить.

Пожарным так даже проще. Когда рушиться больше нечему, они локализуют остатки пламени и черный дым над руинами сменяется белым паром. Им помогает посыпавшаяся с неба морось. Тучи сочли момент подходящим, чтобы наконец пролиться дождём. С таким конкурентом приходится быстро сматывать пожарные шланги обратно.

Но мы с Лисом остаёмся на месте, негласно собираясь чтить траур до самого конца. Музыкалка всё же погибла несколькими смертями сразу, хотя и без того была на последнем издыхании. Как Лжедмитрий, убитый, брошенный в грязь, после — на плаху, а потом сожженный и выстреленный из пушки в сторону Польши.

Мокнем под дождём, но это даже по-своему приятно, потому что вода холодит кожу, а наши пальцы всё ещё переплетены. Во рту горечь и привкус пепла. Скривившись, я отворачиваюсь и сплёвываю в траву. Вытираю рот испачканным в копоти рукавом. Вряд ли невеста Лиса может себе такое позволить. Сам Князев, наконец отрывает взгляд от музыкалки и с усталой усмешкой протягивает мне что-то на раскрытой ладони. В сумерках я не сразу понимаю, что это жвачка.Та самая жвачка. С ярко-розовым фантиком. Такая же, какую я дала ему когда-то. Сейчас всё наоборот.

—Всё будет хорошо, — тихо произносит он, усиливая и без того насыщенное дежавю.

Всё. После этих слов временная петля замкнулась. Мы ведь даже стоим сейчас там же, где и двадцать лет назад. Отличия есть, но мы — те же. С этого наша история началась и этим кончается. Сладость жвачки впервые кажется такой приторной. Я не сразу замечаю, как к прохладным дождевым каплям на щеках присоединяются горячие слёзы.

—У тебя будет. Ты же женишься завтра.

— В конце концов в своё время всё будет хорошо у нас обоих, — со вздохом произносит он и притягивает меня к своей груди.

У нас обоих.Отдельно. От этого слезы из глаз льются ещё сильнее, насквозь пропитывая испачканную рубашку Князева. Он больше не говорит ничего, только успокаивающе гладит по спине. Пожарные уезжают, а мы остаёмся. Кажется, я смогу так стоять рядом с Лисом очень долго. Дни, годы, десятилетия будут сменять друг друга, а мы останемся здесь молчаливыми статуями, застывшими в моменте.Вместе. Но Князев считает иначе:

— Поехали. Отвезу тебя домой.

Я всё ещё босиком. Туфли, сумочка с телефоном, банковскими картами и адвокатским удостоверением остались там, под завалами. Вряд ли хоть что-то можно вернуть. Но эта потеря меня почти не беспокоит на фоне другой, гораздо страшнее: Лис сейчас отвезёт меня домой и уедет к невесте. А завтра женится на ней. Навсегда. Окончательно и бесповоротно. Но раз он не хочет оставаться здесь, у меня нет выбора.