Несмотря на его демарши, дома я задерживаюсь ненадолго. Первым делом переодеваюсь в юбку, блузку и туфли — это очень дисциплинирует. Как-будто доспехи надела. Одно дело, когда плачет худенькая девушка в джинсах и футболке, другое — уверенная в себе женщина в деловом костюме. Второй плакать несолидно — у неё репутация, сила и уверенность в себе.Мне сегодня нужно именно это. На всякий случай, чтобы наверняка не расклеиться, я даже делаю макияж. И снова вызываю такси, потому что до больницы пешком слишком далеко, а в автобусе я, с тех пор как заимела собственную машину, не ездила.

Одна из прелестей жизни в маленьком городке в том, что некоторые учреждения существуют в единственном экземпляре. Отделение хирургии, например, или реанимация. Поэтому не приходится долго искать место, в которое вчера отвезли Ирку. Вспомнив, что на мне вообще-то броня, я вхожу в больницу с гордо поднятой головой и видом женщины, привыкшей, что перед ней открываются все двери.

Это срабатывает на проходной. Меня даже провожают на нужный этаж, но на этом везение заканчивается, потому что в коридоре у реанимации я вижу сначала знакомого мальчика с пустым взглядом, а потом женщину, держащую его за руку. Она выглядит старше из-за потрёпанной одежды, сгорбленных плеч и печального выражения лица. При взгляде на них обоих я тоже непроизвольно горблюсь — ответственность за то, что Ирка оказалась здесь, слишком тяжелая ноша.

— Давно вы здесь? — интересуюсь я, коротко поздоровавшись.

— С утра, — мать Коси пожимает плечами. — Как позвонили, да сказали. Сначала за Севой рванула, он ведь дома всю ночь просидел… Ирка-то в магазин вечером шла…

Набора рваных фраз хватает, чтобы оценить ужас произошедшего и представить слепого мальчика, просидевшего всю ночь в одиночестве в ожидании матери, которая ушла в магазин и не вернулась. Когда я смотрю в его покрасневшие глаза с невидящим взглядом, вина становится такой тяжелой, что приходится сесть рядом с Иркиной матерью и Севой, просто, чтобы устоять на ногах.

Спрашиваю неуверенно:

— Что врачи говорят?

— Говорят, выживет. Но оправится ли после трепанации — пятьдесят на пятьдесят. Это ведь голова, мозг, тут не предскажешь…

Понимающе киваю и никак не могу найти подходящих слов. В силу своей профессии я сталкивалась с такими случаями. После черепно-мозговой травмы легко остаться прикованным к постели овощем. Блин-малин.Нельзя Косе так. Никак нельзя.

Собеседница с досадой бормочет:

— Говорил же ей прокурор заявление на защиту написать, а она дурочка — отказалась. А вы Ире кто?

— Знакомая, — говорю я, но тут же поправляю себя: — Подруга. Мы учились вместе. Аниса Романова, может помните?

Но она качает головой, тут же потеряв ко мне интерес. Вряд ли Кося когда-нибудь рассказывала матери обо мне. Во время учебы у нас были странные отношения. Сначала соперничество за титул черной королевы, а потом — неприкрытая вражда. И всё же, прежде чем уйти, я выгребаю всю имеющуюся в кошельке наличку и отдаю Иркиной матери. Вчера как раз получила оплату по одному из соглашений и не жалея отдаю без остатка, в надежде, что так груз вины станет легче. Вместе с деньгами даю свою визитку с просьбой позвонить, когда Ирка очнётся. Не знаю, что скажу ей и помогут ли слова, но встретиться лицом к лицу и поговорить нам в любом случае придётся.

На работу иду пешком чтобы немного проветрить голову и отвлечься. В груди болит от отчаяния. Кажется, неприятности навалились со всех сторон, облепив меня рассерженными пчелами. Каждая — назойливо жужжит и больно жалит. Фемида. Тим. Князев. Свадьба. Кося… Блин-малин. От такого роя не отбиться. Я и не пытаюсь.

В офис поднимаюсь совсем разбитой. Рассеянно кивнув Алисе, направляюсь в кабинет:

— Чекменев приезжал, — торопливо докладывает секретарь мне вслед, — Акты подписал.

— Хорошо, — бросаю я не оборачиваясь.

Потому что на самом деле нифига не хорошо. Плохо. Я ведь и не подозревала раньше, что мой мир может оказаться таким хрупким и неустойчивым. Прогулка совершенно не помогла. Наоборот, оставшись наедине с собственными мыслями, я накрутила себя до такой степени, что голова разболелась. Если Ирка, очнувшись, не сможет жить полноценно, как раньше, мне нужно будет заботиться о её ребенке. А я о своём-то забочусь с трудом. И о себе — тоже не очень. Заботиться вообще, кажется — не моё.Моё — губить и рушить.

— Романова, признавайся, чем тебя мои чизкейки не устраивали? — возмущенно заявляет Ксюшка, без стука вломившись в кабинет, но заметив меня, тушуется: — Бли-и-ин, Ниса, у тебя всё в порядке?

А ведь я даже не плачу. Просто вокруг витает флёр такой концентрированной безнадёжности, что без лишних слов понятно: близко лучше не подходить — зацепит.

— В порядке, — отзываюсь я, но глухой и мрачный тон моментально опровергает сказанное, поэтому приходится откашляться и добавить: — Меня устраивали твои чизкейки.

— Значит, эти не ты заказала? Мы же всегда в Усладе брали, а эти — из Кондиса. — Полуянова ставит на стол фирменный пакет лучшей городской кондитерской. — Доставкой на твоё имя привезли…

Заглянув в пакет, я действительно обнаруживаю там коробку с чизкейками, причём моими любимыми — чёрно-белыми, с Орео. После всех сегодняшних волнений первой мыслью мелькает подозрение, что это Тим решил меня отравить. Ведь когда правил нет, неизвестно, чего от него ожидать. Но из-под коробки выглядывает край небольшой открытки.

— Налей, пожалуйста, кофе, — прошу я, а когда она, хмыкнув, отворачивается и идёт к кофемашине, заглядываю в открытку. Добавляю с печальной улыбкой: — Да, это я заказала.

Потому что пирожные точно не от Тима. Слишком знакомый почерк — ровный, красивый, угловатый. У меня нет сомнений в том, что доставку заказал тот, у кого я в одиннадцатом классе списывала на самостоятельных и контрольных. Записки он тоже писал мне этим же почерком. А сколько раз я заглядывала в его тетради в поисках правильных ответов — не сосчитать.

Но когда Ксенька возвращается за стол с двумя кружками кофе, открытка уже скрылась между страниц ежедневника. С каждым днём тайн от подруги становится всё больше. Вместе с чувством вины и ответственностью за случившееся с Иркой они становятся непосильным грузом. Я вздыхаю и, открыв коробку, раскладываю чизкейки по блюдцам. Их два — для меня и для Ксюши. В этом весь Князев. Он специально заехал в кондитерскую перед поездкой в аэропорт, потому что слишком хорошо меня знает.А еще потому, что в отличие от меняон умеет заботиться.

— Ты из-за свадьбы такая? — понимающе вздыхает Полуянова, принимаясь за своё пирожное и я киваю.

Из-за свадьбы в том числе. Она — как эпицентр всего. Отправная точка, после которой моя жизнь покатилась под откос. Ведь именно с приезда Лиса и новости о свадьбе всё началось. И такое ощущение, что с ней всё закончится. По крайней мере, для меня. Князев знает ответы на все вопросы. Может он скажет, как мне жить после того, как он женится? И нужно ли?

Кофе мы с Ксенькой допиваем молча. Она чувствует, что меня сейчас лучше не трогать, но когда подруга тянется за недоеденной половинкой моего чизкейка, я качаю головой и придвигаю блюдце к себе. Полуянова удивлённо поднимает брови, но вопросов не задаёт, Я всегда ем только половину — целого пирожного мне многовато. Но в этот раз — не могу отказаться. Его ведь Лис прислал.Для меня.

Когда кто-то знает, что тебе понравится, создается ощущение, что он всегда о тебе помнил.Он правда помнил, я не сомневаюсь. Хорошо, что невесте Князева неизвестно о том, чем оказался чреват её затянувшийся переезд. Если бы она с самого начала приехала с ним и была рядом — ничего из того, что произошло между нами не случилось бы, я уверена. Сегодня вечером она уже будет в городе, ознаменовав момент, когда между мной и Лисом всё будет кончено. Поэтому я доедаю пирожное, несмотря на лёгкую тошноту.

А едва Ксенька, попрощавшись со мной сочувственным взглядом уходит к себе, на моём столе звонит телефон. Номер незнакомый, но я уже знаю кто это. Чувствую интуитивно, ещё до того, как их трубки раздаётся холодно-самодовольное: