— Как дела? — интересуюсь я с показным безразличием, зная, что нельзя демонстрировать интерес. — Почему не приехала на встречу выпускников?

— Ты что ли приезжала? — хмуро отзывается Кося.

Кажется, сегодня она не в настроении. В прошлые мои визиты в супермаркет Ирка сама пыталась завязать разговор, но сегодня — наоборот надеется избавиться от бывшей одноклассницы побыстрее. Меня этот вариант не устраивает, поэтому я киваю:

— Приезжала. Вэшки кажутся потерянными без тебя и Шестакова.

Константиновская выглядит усталой и измученной. Макияж добавляет ей лишние пять лет, а наряд кассира совершенно не идёт. Надеюсь, что упоминание о Тимуре развяжет собеседнице язык, но Кося хмурится еще больше:

— Ну еще бы, — фыркает она, а потом с подозрительностью щурится: — А тебе-то что? С чего это ты вообще о нём упомянула?

Это точно она. Но продолжив давить и выпытывать я точно ничего не добьюсь — Ирка уже ощетинилась как дикобраз, к которому ни с одной из сторон не подобраться. Поэтому я решаю на сегодня удовольствоваться половиной победы.Вадза Ари — как в карате. Вторую половину я обязательно получу позже. Никак не выдав внутреннего ликования, равнодушно пожимаю плечами:

— Просто так. — Жду пока терминал издаст негромкий писк, подтверждающий снятие денег с карты, и добавляю: — Вспомнила школьные годы. В конце концов, именно с вами я проучилась десять лет, а с ашками — всего год.

К кассе уже стекаются следующие покупатели, поэтому кивком попрощавшись, я ухожу, не став развивать тему. Это странно, но сейчас я вообще ни с одним из классов единения не чувствую. С вэшками меня связывал Тимур, а с ашками — Елисей. Сейчас я снова ни отношу себя ни к тем, ни к другим.

Но чем Шестаков мог вызвать в Косе такую обиду, чтобы она решилась стать засекреченным свидетелем, давшим против Шестакова показания? Тем, благодаря кому он оказался за решеткой. Она ведь всё время заискивала перед Тимом и послушно заглядывала в рот? Мечтала занять мое место, чтобы оказаться ближе к нему и в конце концов даже заняла? Так что же изменилось за десять лет?

Пообещав себе обязательно это узнать, мысленно отодвигаю вопрос на второй план. Нужно успеть до конца рабочего дня попасть в следственный изолятор — сегодня как раз должны привезти Тимура. Я впервые так рвусь в неприятные подземелья под отделом полиции. Потому что прежде, чем принимать важные решения и рассекречивать Константиновскую, я должна поговорить с самим Шестаковым. Нельзя обольщаться на его счет. В отличие от Князева, Тим не очень-то умеет прощать кого бы то ни было. Следует убедить его в необходимости постараться — когда на другой чаше весов выход на свободу, прощение точно того стоит.

Воодушевленная сегодняшним маленьким успехом, я тороплюсь в изолятор так, что оступившись на ступеньках едва не падаю. Но встречи всё равно приходится ждать — в день этапа[1] заключенных вообще выводят неохотно. Задействую всё имеющееся обаяние и настойчивость, чтобы оказаться в маленькой слежке, где выкрашенный в грязно-голубой стены и низкий потолок тут же начинают давить. Невидимая рука сжимает горло, а легкие заполняет запах сырости.

Сев на низкую скамейку, я жду, стараясь абстрагироваться от атмосферы мрака и безысходности, начавшей просачиваться в тело с тех пор, как я вошла в эти стены. Нетерпеливо постукиваю пальцами по папке с документами и когда оперативники вводят Тима в маленький следственный кабинет, улыбаюсь. Поймав мою улыбку, Шестаков улыбается тоже:

— Хорошо, что ты пришла, Ниса, — произносит он, едва за оперативниками закрывается дверь. — У тебя есть новости по делу или ты просто рада меня видеть?

Спорный вопрос, с подвохом. Подзащитный не спешит садиться — стоит у решетки, легко зацепившись за прутья пальцами, увитыми черными линиями татуировок. Прежде, чем ответить, я задумчиво разглядываю их — звёзды, цифры и буквы. Каждая линия и завиток скрывают свою историю. Вспоминаю о том, что так и не рассмотрела рисунок на шраме Князева. В отличие от картинок Тима, его значение и та история, что спрятана за ним, мне интересны.

— Рада видеть, — киваю я и добавляю: — Новости тоже есть, но пока я не готова ими с тобой делиться.

— Почему? — Тим склоняет голову к плечу.

Я становлюсь серьезней, потому что моя просьба — не шутка:

— Для начала пообещай мне, что ничего не сделаешь засекреченному свидетелю, кем бы тот в итоге ни оказался.

— Значит, ты знаешь кто это? — недоверчиво любопытствует он, гипнотизируя меня взглядом. — И не собираешься мне рассказывать?

— Догадываюсь. — Встав с неудобной скамейки, я оставляю на ней папку и подхожу ближе. Места в слежке совсем немного — шага достаточно. —Но сначала обещание.

Улыбка Тимура становится лукавой, искрится в глазах цвета летнего неба, преображает лицо, делая Шестакова похожим на беззаботного мальчишку, которым он был когда-то.

— Сложно давать такие обещания, понятия не имея, о ком речь, — признаётся он.

— И всё же попробуй. — Я делаю полушаг еще ближе. —Это важно.

Взгляд Тима, пристальный и задумчивый. Он перебирает пальцами по прутьям решетки так, словно представляет на их месте черно-белые клавиши фортепиано. Глубоко вдохнув, он прикрывает веки и тихо подмечает:

—Ты пахнешь жвачкой как раньше.

Поскольку это утверждение, а не вопрос, я не собираюсь отвечать, но этот шепот заставляет меня приблизиться почти вплотную и повторить просьбу снова:

— Пообещай, Тим.

Он тоже пахнет мятой и табаком, как когда-то.Я успела забыть.

—А ты взамен пообещаешь, что когда я выберусь отсюда, дашь мне шанс?

Мы смотрим друг на друга почти минуту, за которую Тим, просунув сквозь решетку ладонь, ловит мои пальцы. Отчего-то я не спешу их выдергивать. Во взгляде Шестакова столько силы и уверенности — тех самых, которых мне сейчас не достаёт. Кажется, будто я могу впитать их через это касание и восполнить недостачу, и я пытаюсь. Тоже закрываю глаза — так проще абстрагироваться от места нашего разговора.

— Я был дураком, Нис, — продолжает горячо шептать Тимур. — Я должен был тогда убедить тебя быть со мной и никуда не отпускать, вместо того чтобы ждать, пока ты поймёшь, что Князев придурок и прибежишь ко мне. Я ведь был нужен тебе так же, как и ты была нужна мне, просто тебе требовалось время, чтобы это понять.

Он ведет большим пальцем по тыльной стороне ладони, успокаивает, убаюкивает, обольщает. Прислушавшись, к собственным ощущениям, я внезапно понимаю, что ожидаемой неприязни его прикосновения не приносят, а по руке от запястья до предплечья даже пробегают колкие искорки-мурашки. Почувствовав это, Тимур пытается закрепить успех:

— Ни Князев, ни Семенов, ни Невзоров никогда не были тебе ровней. С каждым из них тебе приходилось носить маску, чтобы казаться лучше, чем есть.Только я знаю тебя настоящую. И тебя настоящую — люблю, хоть и выражать этого не умею.

Раньше любовь для него означала ревность, ссадины и синяки. А что означает сейчас? Голос Тимура такой низкий и хрипловатый. И есть в его словах доля правды. Он всегда принимал мою неправильность, агрессию и силу не просто как должное, а с радостью. Соревнуясь друг с другом в том, кто кого победит, мы оба получали удовольствие. Так может с Князевым ничего не получилось просто потому, что мне нужен кто-то под стать? Антагонист, чей стакан с водой тоже полностью черный? Кто-то такой же неправильный?

Раньше во мне и самой было достаточно силы, потому я и отталкивала Тима, но за десять лет я растеряла её, а Тим, наоборот, стал сильнее. Так может именно его мне не достаёт?

— Дай мне обещание, — тихо просит Шестаков. — И когда я выберусь отсюда, ты ни в чём не станешь нуждаться. Я сумею позаботиться о нас, и о твоем сыне тоже.

Предложение звучит так заманчиво, в сочетании с непривычной нежностью, на которую Тимур раньше не был способен, что я стою, почти не дыша. Контраст слишком яркий и ощутимый. Это так неожиданно и странно одновременно.И так волнующе.