— Вкусно?

— Вполне. — Он садится рядом и облизывается. — Как прошёл день?

— Классно благодаря тебе.Спасибо.

Стараюсь на него не смотреть. И без того от присутствия Князева рядом сердце скачет так, как Савка полчаса назад на батуте. Мне стоило давно само́й свозить сюда сына, а не дожидаться случая. За несколько часов, проведённых вместе, мы стали ближе. Он рассказал о своих друзьях из группы, о вредном спарринг-партнёре на карате, о соседской девочке и её большой белой собаке. Понять Савелия теперь намного проще. Я впервые чувствую себянастолько матерью— это осознание одновременно и странное, и волнующее.

— Нужно ехать, да? — спрашивает сын, доевший мороженое первым, а когда Князев кивает, просит: — А можно ещё на колесо?

Огромное колесо обозрения прямо перед нами. Кружась весь день, оно манило Савку, но когда я предлагала прокатиться, он не решился. Сейчас просит сам.

— Давай отложим до следующего раза, — произношу я, легонько потрепав сына по волосам.

В том, что следующий раз обязательно состоится, я теперь абсолютно уверена. Папа был прав.Воспитание детей — это испытание и ежедневная работа, но результат того сто́ит.

— Можно, — отвечает Елисей одновременно со мной, а Савка радостно спрыгивает со скамейки и тянет меня за край платья в сторону билетной кассы.

Доедать мороженое приходится на ходу. Ловлю взгляд Князева, пытаясь понять мотивы его неожиданной сговорчивости.

— Что? — Он непонимающе поднимает брови и объясняет: — Мне, может, тоже хочется классный день, а я половину его за работой провёл.

Лис покупает билеты, и мы устраиваемся втроём в одной из разноцветных кабинок. Они здесь открытые, что с одной стороны хорошо — ничего не загораживает вид, а с другой — страшновато.

— Сав, держись, пожалуйста, я переживаю, — прошу я, и сын послушно кладёт маленькие ладошки на металлический поручень. —И вниз лучше не смотри.

Он ведь боялся несколько часов назад, а сейчас перестал. Это всё присутствие Князева — рядом с ним Савка чувствует себя смелым и почти непобедимым. Знаю, каково это.Я тоже когда-то так себя чувствовала.

Колесо движется медленно, словно нехотя. С того места, где сижу я, хорошо виден город — переплетения дорог, телевышки, мосты и сверкающие высотки. Князев, наоборот, повёрнут к морю, на бескрайнем полотне которого уже расстелился оранжевой дорожкой закат. Савелий вертит головой в разные стороны, пытаясь увидеть всё и сразу, даже очки из рюкзака достал, чтобы ничего не пропустить. В глазах застыло восхищение, сын почти пищит от восторга. Я рада быть с ним в этот момент.Тому, что рядом Лис — тоже рада.

Наши ладони совсем рядом на сиденье, я даже тепло его кожи чувствую. Пытаюсь понять, о чём он думает. Лицо Князева, такое красивое, подсвеченное закатом, остаётся непроницаемо-серьёзным. Хочется рассмотреть его татуировку, край которой выглядывает из-под футболки вместе со шрамом, но буквы такие мелкие, что не разглядеть, а спрашивать не решаюсь. Дорого бы я отдала за то, чтобы понимать его эмоции так, как когда-то.

— Прости меня, — шёпотом прошу я, пользуясь тем, что Савка увлечён разглядыванием окрестностей. — Я не хотела, чтобы так вышло.Если бы я только могла всё исправить.

— Не надо, — тихо отвечает Князев. —Ты не исправишь.

Он тоже старается на меня не смотреть, делает вид, что его интересует только ярко-оранжевый закат. Слова о том, что изменить что-то не в моих силах, причиняют боль, но он прав.Я могу только портить, а исправлять не умею. И всё же я не сдаюсь:

— Тогда, может, исправишь ты? — моя ладонь сдвигается на миллиметр ближе, почти коснувшись его пальцев, а когда Лис всё же переводит на меня недоумённый взгляд, прошу: —Отмени свою свадьбу. Пожалуйста, Елисей. Я готова взамен пообещать тебе всё что угодно.

Действительно готова. Потому что нет для меня сейчас ничего более важного, чем это. Поэтому я даю ему карт-бланш. Всё что угодно в обмен на возможность вернуть прошлое, но карт-бланш Лису не нужен:

—Не могу. — Он качает головой, и хотя в голосе слышатся сожаление и досада, решительности в нём больше.

Задерживаю дыхание. Савка что-то щебечет восхищённо, а я не слышу. Отчаяние от этой фатальной определённости и непреклонности Лиса топит тяжёлой волной. Прикрываю веки. Пытаюсь смириться, но не выходит. В этот момент рука Князева накрывает мою, успокаивающе гладит больши́м пальцем тыльную сторону ладони — мягко, с нежностью, как когда-то. Поддавшись этому иллюзорно-многообещающему прикосновению, я прихожу в себя. Не плачу, но сил говорить тоже нет.

Лис это чувствует. Понимает. Не донимает вопросами или жалостью. Он сам терпеливо отвечает на все Савкины «почему» до тех пор, пока тот, измотанный избытком впечатлений, не засыпает в машине, свесив голову набок. Я и сама ощущаю себя уставшей, но засыпать в пути не хочу. К этому времени на улице совсем темно, и салон погружается в спасительный полумрак. Можно не прятать эмоции, главное — не попасть в лучи отсветов фар встречных машин. Вместо того, чтобы размышлять об итогах сегодняшнего дня, я думаю о Князевской невесте:

— Расскажи, какаяона? — произношу я, отворачиваясь к окну и обнимая себя руками за плечи.

В салоне тихо лишь посапывает Савка, шуршат шины и музыка играет настолько негромко, что мелодии не разобрать. Князев уверенно держит руль. Отзывается, глядя прямо перед собой:

—Уверена, что тебе это нужно?

— Ты ведь знал, — бормочу я и, вспомнив о недавнем разговоре с Семеновым, добавляю: —Всегда знал. Будет справедливо, если я тоже узна́ю.

Лицо Лиса освещают голубоватые лампы приборной панели, придавая ему ещё более холодный и несговорчивый вид. Он качает головой:

—Это не самые приятные ощущения. Поэтому давай обойдёмся без подробностей.

Может, если я тоже узна́ю каково это, смогу смириться с тем, что Князев мне больше не принадлежит? Поэтому, одновременно опасаясь и желая узнать правду, настаиваю и задаю осторожный вопрос:

— Она красивая?

—Да, — коротко отвечает Лис, поняв, что от допроса всё равно не отвертится.

Ещё бы. Вряд ли он сумел бы влюбиться в другую. Я захожу с другой стороны:

— Разделяет твои интересы?

— Разделяет, пожалуй.

Ясно. Небось тоже работает в прокуратуре. Или, как минимум, причастна к околоюридическим кругам. Это тоже неудивительно.Он ведь с детства знал, кем станет. Невеста ему нужна под стать. Я тоже могла бы ей быть, если бы всё не испортила. И всё же, при наличии остаточных чувств ко мне, Лис теперь любит её. Продолжая чувствовать себя мышью, со слезами поедающей усыпанный колючками кактус, продолжаю:

—За что ты её любишь?

— Разве любят за что-то? — отвечает Князев вопросом на вопрос, но потом, не став углубляться в философию, всё же с усмешкой произносит: — Наверное, за то, что с ней мне хорошо, а без неё — плохо. Она помогла мне однажды, и я внезапно понял, что именно с ней хочу связать свою жизнь.

А вот это по-настоящему обидно. Я ведь тоже думала, что смогу заменить Елисея Костей Семеновым. Костя не помог.Но то, что оказалось невозможно для меня, Князеву удалось поразительно легко. Блин-малин.

Мы уже подъезжаем к дому, и сдерживать бушующие эмоции осталось совсем недолго. Пытаюсь вспомнить, есть ли у меня в аптечке что-нибудь успокоительное или алкогольное. Но ни нырнуть в пучину отчаяния, ни продолжить задавать болезненные вопросы, я не успеваю. Савка прямо во сне сначала всхлипывает, а потом внезапно разражается плачем, разрезавшем тишину и мгновенно лишившем нас спокойствия.

Пары секунд хватает мне, чтобы разуться и на ходу перепрыгнуть на заднее сиденье — благо салон у машины достаточно просторный.

— Температура, — коснувшись губами Савкиного горячего лба, констатирую я, а потом, отстегнув ремень, пересаживаю сына на колени.

Прижимаю к себе. Обнимаю, поглаживая ладонью по подрагивающей спине, и он быстро успокаивается. Весь день он был таким взрослым, бесстрашным и самостоятельным, но сейчас, когда стало плохо, ему снова ему понадобилась мама. Князев оборачивается не останавливаясь. Вид у него обеспокоенный: