Стоило Шестакову напомнить о прошлом, как оно снова яркими картинками вспыхивает перед глазами. Только на этот раз — воспоминания связаны с Тимуром. Разные. От доверительных разговоров, совместных шалостей и тайн, до синяков и перелома. Победив в реванше в последний учебный день, я легко оставила Тима в прошлом и, увлёкшись собственными переживаниями, не скучала, просто старалась держаться подальше. Но неужели скучалон? Или это просто очередной ход?
Решив, что думать об этом лучше на сытую голову, решаю позавтракать. В конце концов, правило «если не знаешь, что делать — поешь» ещё никогда и никого не подводило. Йогурт, соль, сахар, яйца, соду и муку я смешиваю в глубокой тарелке и понимаю: у меня в голове всё перемешано точно так же — работа, Тим, несостоявшаяся свадьба, Невзоров, обидное слово на капоте, Князев, его невеста, Ксенька с Крапивиным, папа со своими обидами и запоздалым воспитанием, Семёнов и кот. Что получится из этих противоречивых ингредиентов — не знаю. Но из тех, что в тарелке получаются оладьи. Пышные, золотистые и горячие, исходящие белым паром. Выкладываю их остывать на блюдо и, достав из холодильника банку черничного джема, иду звать Савку.
— Завтракать будешь? — интересуюсь я, заглянув в детскую.
— Угу.
Сын собирает что-то из конструктора. Он ещё не умывался и не переодел любимую пижаму с тыквами, пауками и чёрными котами в хэллоуинских шляпах. Без объяснений поняв, что я занята, он увлечённо перебирает разноцветные блоки, превращая их в кривоватую, но высокую башню.
У меня максимально удобный ребёнок. Будь Савка таким как дети Шумиловых, играющие так, что соседи не раз вызывали наряды полиции, я бы чокнулась. Но даже с ним — таким спокойным и иногда не по годам рассудительным — я иногда понятия не имею, что делать.
Семёнов тоже не имеет — таскает сына на футбол и в тир, но тот смотрит на все развлечения, кажущиеся отцу весёлыми, с откровенно скучающим видом.
— Только зубы почисти сначала, — говорю я, прежде чем вернуться на кухню, потому что понятия не имею, что ещё сказать.
Савка — человек другого поколения и другого, абсолютно не понятного мне, склада ума. Говорят, ничего в жизни не происходит случайно, но мне до сих пор кажется, что ребёнок должен был достаться кому-то другому — более ответственному и подходящему для материнства. Я ведь даже во время беременности не ходила блаженно улыбаясь, не испытывала желания запить Фантой копчёную селёдку, не поглаживала любовно округлившийся живот. Просто родила и сбежала на работу, как только появилась возможность. Папа прав — я такая себе мать.У меня с котом взаимопонимания больше, чем с собственным сыном.
На кухне снова выполз из-за шкафчика огромный паук. За ночь он сплёл огромную сеть паутины от дверцы до края оконных штор. Но едва я собираюсь смахнуть веником это безобразие, из-за спины раздаётся мрачно-недовольное:
— Ма-а-ам! Ну я же просил не обижать Гошу!
— Я его и не обижаю! — Приходится спрятать покрытый тонкими нитями улик веник, но паук действительно цел и невредим — он заползает повыше на шкафчик, чтобы взирать оттуда укоризненно своими восемью глазами. — Просто объяснила ему, что паутину лучше плести в другом месте.
Арт смотрит со столешницы. Из-за торчащего обломка клыка выражение его морды очень явно напоминает ухмылку. Не удивлюсь, если он и правда злорадствует. Савка недоверчиво сопит, но за стол всё же садится.
— Он же маленький и не понимает ничего! — всё же не удерживается от нотаций сын.
Сейчас, когда он такой серьёзный — очень похож на своего дедушку. Уверена, успей я прихлопнуть Гошу веником, уже получила бы приговор за убийство.
— Это ты маленький и не понимаешь, что пауку в квартире не место, — ворчу я и неприязненно ёжусь — теперь весь день буду дёргаться от ощущения, что этот многолапый монстр бегает по спине или плечу.
Наливаю Савке какао и ставлю на стол. Сажусь напротив. Кот занимает место на третьем стуле, и мы приступаем к завтраку. Стула три, потому что когда-то в этой квартире жила счастливая семья из трёх человек: меня, мамы и отца. Я всё ещё помню, каково было сидеть здесь рядом с ними, всем вместе. Тогда это было обычно и буднично, а сейчас — как потерянное сокровище, которое уже не вернуть. Люди не умеют ценить счастье в моменте и осознаю́т его лишь в прошедшем времени, тогда, когда счастьебыло.Было и прошло.
Я пытаюсь найти удовольствие всейчас, пока время не утекло, но из-за каши, царящей, в голове — не получается. Ещё и Савка, прожевав оладьи, вносит в эту путаницу свою посильную лепту:
— Мам, а если муравей окажется далеко от муравейника, что он будет делать? Придёт в чужой муравейник? Будет строить свой? Искать тот, который потерял?
Блин-малин. Такое ведь даже не загуглишь. Поэтому приходится честно признаться:
— Не знаю, Сав. Наверное, у каждого муравья по-разному.
Чтобы избежать новых вопросов, убираю со стола грязную посуду и складываю в раковину. Нужно будет обзавестись посудомоечной машиной, да и вообще новой, более современной кухней. Но что-то внутри противится необходимости кардинальных перемен. Словно если я сменю мебель, обои, технику — сотру воспоминания о счастливом детстве. Но, может, именно они держат меня на месте, не позволяя двигаться дальше и создать свою семью —счастливую и правильную?
От размышлений отвлекает звонок в дверь. Я не жду гостей, но легко догадываюсь о том, кто бы это мог быть.
— Сав, открой, пожалуйста, — прошу я, потому что руки мокрые и по локоть в пене для мытья посуды. — Это Ксюта — она обещала зайти посмотреть, как мы здесь обосновались.
Катины отпрыски уже затеяли бы перебранку, но Савка, во-первых, послушный, а во-вторых, проходит сейчас тот этап, когда ответом на любую попытку помочь становится «я сам». До дверного замка сын уже дорос, поэтому проявлять самостоятельность отправляется с радостью.
Взявшись насухо вытирать только что вымытый стакан, я смотрю на то, как следом за сыном в прихожую устремился Арт. За неделю и кот и Савка смирились с существованием друг друга. Теперь ребёнок не тискает кота так, словно хочет что-то из него выжать, а кот не боится его так, как раньше.
Какое-то время сын, судя по звуку, возится с замком, но всё же справляется. Я ожидаю услышать Ксюшкин щебет, и вздрагиваю, услышав совсем другой голос. Мужской и знакомый настолько, что сперва кажется галлюцинацией.
—Привет. — Князев, вполне реальный, входит в квартиру, а удивлённый Савка делает пару мелких шажков назад.
Настороженно замираю. Вижу их в отражении зеркала кухонного фасада, а они, к счастью, не видят меня. Вместо этого Савка и Елисей рассматривают друг друга, одновременно с подозрительностью и любопытством.
Сердце подскакивает к горлу. Князев выглядит прекрасно в светлой рубашке-поло и брюках в тон. Волосы аккуратно уложены, вместо привычных очков — солнечные, сдвинутые на лоб. Неужели он пришёл, чтобы поговорить? Нет, точно нет. Лис явился за документами, зачем же ещё?А не позвонил предварительно, потому что я сама вчера добавила его в чёрный список. Блин-малин.
— Савелий Константинович Романов, — важно представляется сын.
Из его головы, видимо, выветрились все мои наставления о том, что с незнакомцами разговаривать опасно. Так он теперь представляется всем. Они в садике учат свои имена, места работы родителей, адреса и прочее. Так положено. И, учитывая, что Савке не помешала бы новая встреча с логопедом, у него обычно получается «Сарелий Костатирович», но для гостя он умудрился выговорить собственное имя правильно.
—Елисей. Викторович. Князев. — Слышу по голосу, что Лис немного опешил от этой встречи, но всё же поддерживает заданный ребёнком тон и по-мужски жмёт руку.
Им вообще не стоило встречаться. Это лишнее. Правильно было бы само́й встретить Князева, всучить ему документы и выпроводить восвояси, но я стою, не в силах сдвинуться с места и тру стакан так, словно хочу протереть в нём дыру.
