— Я не боюсь, — отвечаю я сбивчивым шёпотом, когда возвращаю возможность связно мыслить и говорить. —Ты… нужен мне.

И всё же, в тот момент, когда острая отрезвляющая боль пронзает меня, я вижу её отражение в затуманенном взгляде зелёных глаз, словно Лис делит её со мной. Тело дрожит, спина покрывается испариной, прилипая к пледу. Я неосознанно впиваюсь ногтями в плечи Князева, оставляя царапины.

— Тш-ш-ш-ш. — Он ловит мой короткий вскрик, утешает ласковым поцелуем, застывает, чтобы дать несколько мгновений передышки.

И боль отступает.Потому что любовь — это обезболивающее. А ещё потому, что я слишком сильно его хочу, и внизу так горячо, и так влажно, что я сама обхватываю Лиса ногами, прижимаясь теснее. С каждым следующим проникновением дискомфорт стирается. Каждый новый толчок отзывается в сознании яркой вспышкой и заставляет мышцы дрожать от напряжения. Ощущения незнакомые, новые, но по-своему приятные. Тяжесть его тела, нежность прикосновений, опьяняющий, сводящий с ума аромат жаркого лета. Наполненность и приятное единение с тем, кто за такой короткий срок стал для меня жизненно необходимым.

Я ловлю ритм. Подстраиваюсь под шумное дыхание. Чувствую, как каменеет горячее тело Лиса и тону в его глазах, так и не сумев отвести взгляд. Яркие импульсы удовольствия соединяются в единое целое и готовы вот-вот взорваться. И когда его ладонь проникает между нами и осторожно касается пульсирующих чувствительных точек, дыхание замирает, а кровь приливает к лицу.

—Ели, — коротко и просяще выдыхаю я в его губы.

В моём голосе и широко раскрытых глазах уязвимость и открытость перед ним. В его затуманенном взгляде — удовольствие и восхищение. И эйфория Лиса отражается во мне так же, как моя боль успела отразиться в нём.

—Ани, — низко и хрипло отзывается он, и углубляет толчки, ускоряя ритм, а волна блаженства окончательно накрывает с головой.

Эти сокращения имён — новые и только наши, тайные, личные. Я никогда и никому больше не позволю называть себя так, только ему.

Дрожу, задыхаюсь, цепляюсь за плечи Князева и ловлю губами горячий, пахнущий полевыми цветами воздух. А после нового резкого толчка он тоже содрогается. Расслабленно замирает, наконец разорвав взгляд, чтобы со стоном уткнуться в изгиб моей шеи и обжечь кожу частым, прерывистым дыханием.

—Выйдешь за меня замуж? — спрашивает Елисей, когда тело расслабляется, а сознание только-только начинает собираться воедино из разрозненных частиц. — Не прямо сейчас, чуть позже, как только немного определимся с будущим и встанем на ноги?

Над нами кружатся стрекозы. Много, целый вертолётный отряд. Красиво. Но я смотрю не на них, а на Князева. Он улыбается так счастливо и беззаботно. Я за эту улыбку всё на свете отдать готова. Уверена, он знает ответ на свой вопрос. И я тоже знаю.

—Аниса, ты вчера договор согласовала? — голос Невзорова врывается в сон и с оглушительным звоном разбивает солнечный день под моими веками на осколки. Вчера я уснула в наушниках, продолжая слушатьPromisesна повторе, но сейчас наушники сели и хоть и приглушают слова Яра и звук его шагов, но не настолько, чтобы я могла притвориться, что сплю. — У меня сегодня с самого утра по нему переговоры с Евроцементом, а пункт с порядком разрешения споров мне не нравится. Я хочу его с тобой обсудить.

А я хочу ещё немного побыть в том летнем дне. Таком ярком и реальном, словно всего, что произошло после него просто не было и впереди поступление в институт и будущее — светлое и безоблачное, как разрезаемое стрекозами небо над цветущим лугом. Он ведь ни разу не снился за десять лет, а подходящая песня, вчерашний день и следующая за ним ночь выпустили запертые воспоминания на свободу. Теперь я цепляюсь за них, не хочу открывать глаза, не хочу возвращаться к действительности. Но приходится.

— Я вчера прямо в тексте отметки сделала для твоих юристов, — сонно бормочу я, натягивая одеяло повыше. — Пусть они посмотрят и заменят сроки рассмотрения претензий в предпоследнем пункте, перед тем, как будете заключаться.

Надеюсь, что Ярослав уйдёт из спальни и я смогу вернуться в тот сон. Ненадолго, хоть на пять минут. Тот наш первый раз действительно был долгожданным и восхитительным. Зря я переживала о проблемах завышенных надежд. Князев умудрился превзойти все ожидания. Я ведь даже какое-то время считала, что так происходит у всех и со всеми. Но нет. Так было только с ним.Пришлось проверить лично, чтобы понять.

— А как сделать, чтобы они гарантии качества давали? — не сдаётся Яр, и я понимаю, что как ни жмурься, сон не вернётся.

В этом весь Невзоров — привыкший всегда добиваться своего и ставящий интересы своей компании превыше всего. Мой сон никогда не являлся для него чем-то важным. Тем более что он, кажется, всё ещё обижается на меня за вчерашнее.

— Они и так дают. — Я открываю глаза, вытаскиваю наушники и, сложив в кейс, убираю на тумбочку. Нехотя сажусь на постели. Зеваю. — Предусматривают право брать контрольные образцы из каждой партии на проверку. Чем ни гарантия?

Невзоров хмыкает. Он уже одет, видимо, встал намного раньше меня, а теперь завязывает перед зеркалом ярко-зелёный галстук. Зеваю, жду, что он продолжит придираться к договору с Евроцементом, но он меняет тему настолько резко, что я застываю на середине незавершённого зевка:

— Что тебе снилось?

Внутри что-то обрывается, а в лёгких застревает воздух. Яр — мастер переговоров. Он виртуозно складывает аргументы, просчитывает ходы оппонентов и всегда добивается выгодных для себя условий. И что он задумал сейчас? Неужели я как-то себя выдала?

— Ничего существенного, — отмахиваюсь я и свешиваю ноги с кровати. — Суд, как обычно.

В судебных заседаниях я во сне бываю часто. Ярослав не раз жаловался, что по ночам его невеста зачитывает исковые требования или тезисы прений сторон. Бывает, ещё допрашиваю кого-нибудь, сочиняю вопросы для очных ставок или экспертиз.

— Разве? — Невзоров развязывает узел галстука, посчитав его недостаточно идеальным. — Мне показалось, тебе снилось что-то приятное.

Не то слово. Атлас ночной сорочки до сих пор липнет к коже на спине, а сердце бьётся быстрей обычного. Вообще-то, мы с Яром не клялись друг другу в вечной любви, так что я вполне могла бы рассказать правду, но не хочу. Это слишком личное, а мои отношения с женихом не настолько доверительные. Да и есть в Невзорове определённые собственнические инстинкты, которые, расскажи я правду, приведут к дополнительному недовольству. Поэтому я с безразличием пожимаю плечами.

— Просто судебное заседание с хорошим решением.

Поднимаюсь с кровати, потягиваюсь и прохожусь ладонью по мягкой шерсти уснувшего на подоконнике Арта, чтобы немного отвлечься.

— А кому ты шесть раз сказала «да»? Судье?

Блин-малин. Вот, значит, что меня выдало. Я могла бы сказать это «да» и тысячу раз, если бы это что-то изменило, но со вчерашнего вечера понятно — не изменит. Завтра я, как и планировала, выйду замуж за Яра, а значит, не сто́ит портить с ним отношения:

— Просто приснилось, что апелляция отменила решение по Самохиной, — уверенно заявляю я не оборачиваясь. — Я же рассказывала тебе, какое оно дурацкое.

Будь бы у Невзорова против меня что-нибудь ещё, он бы предъявил, а раз не предъявляет, то и я держу хорошую мину при плохой игре, потому что тоже привыкла к переговорам и не привыкла уступать. Яр лишь неопределённо хмыкает — поймать меня на лжи формально не получилось. Завершив, наконец, мучить галстук, он открывает шкатулку с запонками, а я отправляюсь на кухню — то ли после вчерашних сладких коктейлей, то ли после сна, не уступающего им по сладости, во рту пересохло.

Заметив, что я ухожу, кот тут же спрыгивает с подоконника и бежит за мной, подняв трубой белый хвост и путаясь под ногами.

— Я не собираюсь тебе ничего давать, Арт, — ворчу я, едва не споткнувшись. — Тебе кормушка по часам диетический корм выдаёт, его и ешь.