И будут правы. Отчасти.

Но Стравинский – не просто безумец. Он – сильнейший маг в истории, и он искренне ненавидит магию. Всю. Включая свою собственную. Даже если в этой жизни он успел спасти семью, даже если его мотивация изменилась – его принципы не изменятся. Он будет закрывать штормы. Активно, агрессивно, не для того чтобы Око Бури родилось, а потому что каждый существующий шторм для него – это рана на теле мира, в который не должен был прийти Век Крови.

Он будет мне мешать. Это я знал так же твёрдо, как знал рецепт отцовского рагу.

Ладно. Одна проблема за раз.

Часы на стене над барной стойкой показывали без четверти двенадцать.

– Серёж, – Надя подошла, поставила передо мной кружку чая. – Выпей.

– Спасибо.

Чай был горячий, крепкий, с мёдом. Как я любил. Я сделал глоток, закрыл глаза. Тепло разлилось по пищеводу, по рёбрам, по рукам.

Витька сел напротив. Тяжело, со вздохом. Олег – рядом.

– Нормально прошло, – сказал Витька.

– Ушла почти половина, – возразил Олег.

– Осталась другая половина. – Витька пожал плечами. – Могло быть хуже.

– Могло, – согласился я, не открывая глаз.

– Что дальше? – спросил Олег.

– Спать. Завтра будет тяжёлый день.

– Ты так говоришь каждый вечер.

– Потому что каждый следующий день тяжелее предыдущего. Как будто ты не привык.

Олег хмыкнул. Витька допил свою воду, встал, вышел из ресторана, чтобы подняться в квартиру. Олег последовал за ним. Надя домыла последние тарелки, вытерла руки.

– Спокойной ночи, Сереж.

– Спокойной, Надь.

Она ушла.

Я остался один в зале. Свечи догорали. «Полуночники» в вазах закрывали лепестки. Тикали часы. Ровно, размеренно, как метроном.

Я думал о Стравинском. О человеке, которого никогда не видел, но которого знал лучше, чем многих из тех, кто сегодня сидел в этом зале. Я столько читал о нём. О его боли, о его ярости, о его решимости.

Стальнов попытался его остановить. И не смог. Мне предстояло сделать так, чтобы останавливать было нечего.

Часы пробили полночь. Двенадцать ударов – тяжёлых, гулких, отдающихся в пустом зале. Последний удар повис в воздухе и медленно растаял.

Первое декабря.

Я допил чай, поставил кружку на стол, начал подниматься. И замер.

Это пришло не сразу. Сначала – лёгкое покалывание в кончиках пальцев, которое я списал на усталость. Потом – давление в висках, слабое, едва заметное, как перед сменой погоды. Потом – ощущение в груди, там, где ихор течёт по венам вместо крови, ощущение, которое я научился распознавать за эти полгода безошибочно.

Фон маны рос.

Не постепенно. Стремительно. Как температура на сковороде, когда забываешь убавить газ. Ещё секунду назад – ноль. Теперь – ощутимое давление, нарастающее с каждой секундой, наполняющее воздух невидимым электричеством.

Где‑то рядом формировался аномальный шторм. Я встал.

Первый день. Фактически, первые минуты. И он приходил сюда – к моему ресторану.

«Первый шторм накрыл побережье Шанхая без предупреждения. Небо треснуло, как фарфоровая чаша, и из разлома хлынул свет – не солнечный, не лунный, а свет иного мира, в котором было рождено всё, чего человечество боялось тысячелетиями. Стальнов стоял на берегу и смотрел, как город, возведённый человеческими руками, исчезает в чреве шторма – поглощённый, впитанный, принятый новым миром как часть собственной плоти. И он понял, что войны не будет. Потому что война предполагает равных. А перед ним стоял не враг. Перед ним стояла стихия».

Я помнил этот отрывок из книги наизусть. И вот, то же самое произошло вокруг меня самого.

Я стоял и смотрел в окно. А за окном стояли деревья. Гранитные.

Стволы – серые, с розоватыми прожилками полевого шпата, толщиной с железнодорожную цистерну. Кора – не настоящая кора, а рельеф из наслоений минеральных пластов, шершавый, изломанный, с трещинами, из которых сочился тусклый зеленоватый свет. Ветви – известняковые, светлые, матовые, расходились на высоте пятого этажа и уходили вверх, в переплетение каменных крон. Где‑то на уровне десятого – кроны смыкались, образуя свод, через который пробивался свет. Мутный, как сквозь матовое стекло.

Высота ближайшего дерева – метров сорок. Следующее – ещё выше. Между ними – каменные лианы, тянущиеся от ствола к стволу, толщиной с мужскую руку, из чёрного эбонита, гладкие, блестящие. И они шевелились. Медленно, едва заметно, но шевелились – тянулись к свету, закручивались, меняли форму.

Эпицентр, если верить аналитическим глифам – в трёх километрах от ресторана. Все произошло за считанные минуты. После появления ядра шторм, выплеснувшись из него, захватил окружающие территории с огромной скоростью, превратив порушенный, но все‑таки еще легко читаемый городской пейзаж в хаос каменных джунглей.

Глифы защиты, наложенные на ресторан ещё четыре месяца назад и регулярно обновлявшиеся, сработали на славу. Во‑первых, хотя обычно неорганика полность заменялась биомом шторма, здание осталось не только целым, но и почти неизменным. Только из стен кое‑где проросли мелкие каменные веточки. А благодаря маскировке каменные звери не нападали и в принципе не обращали на дом внимания, воспринимая его, вероятно, как очень уродливое дерево. Как камень среди камней.

За полгода мы прошли много десятков аномалий. Тренировались каждый день. И готовились мы именно к штормам, как к главной угрозе Века Крови. Это был первый наш шторм, один из первых в принципе. Но план был давно готов.

###

Сборы заняли сорок минут.

Mise en place. Каждый – на своём месте, каждый – со своей задачей.

Витька – в жилой зоне. Перчатки Антея, добытые еще в первые дни Века Крови – на руках: чёрная кожа, усиленная костяными пластинами, по швам – бурые прожилки, будто перчатки сшиты из живой ткани. Помимо них он носил еще несколько артефактов, но Перчатки остались его любимым оружием. Кожа на его предплечьях чуть потемнела, уплотнилась, приобрела тот специфический матовый оттенок, который я научился узнавать как признак активной Кровавой Брони.

Олег – за барной стойкой, перед ним – два глиняных горшка с землёй, принесённые из теплицы на крыше. Руки над горшками, пальцы растопырены, глаза закрыты.

Из горшков неторопливо лезло нечто. Стебли – толстые, тёмно‑зелёные, мясистые. Они сплетались, уплотнялись, обрастали листьями и шипами. В первом горшке – два растительных тигра, размером с крупную собаку. Во втором – медведь, чуть больше, приземистый, бочкообразный. Все трое – автономные создания Олеговой биомантии, подпитываемые его кровью, способные действовать самостоятельно на расстоянии до полукилометра.

Олег порезал палец – кровь капнула на лбы зеленых зверей, пробуждая их от небытия. Тигры дёрнулись, подняли головы из переплетённых лоз, раскрыли пасти, усеянные шипами. Медведь тяжело поднялся на четыре лапы, скрипнул стеблями.

– В каменном биоме от меня толку мало, – бросил он, не открывая глаз. – Местная флора на биомантию не реагирует.

– Зато твои звери работают, – сказал Витька, застёгивая наручи. – А больше от тебя и не надо.

– Спасибо, утешил.

Надя – в углу зала, у окна. Лицо сосредоточенное, глаза прикрыты. Она проверяла радиус действия иллюзий. Воздух перед ней подрагивал, как над горячим асфальтом. На секунду я увидел фигуру – огромную, тёмную, с горящими глазами – и тут же она исчезла. Надя открыла глаза, кивнула сама себе.

Лиза сидела на стуле, перед ней – прямоугольник пустоты в воздухе размером с небольшой чемодан. Руки двигались внутри, перекладывая, группируя – медикаменты, верёвки, сигнальные ракеты, запасные ножи. Она была нашим носильщиком, впрочем, ее эта роль нисколько не тяготила.

Я тоже не отставал, проверяя свой инвентарь.

Хранилища разного размера. Нож с сигиллом «остроты» – в ножнах на поясе. Набор специй. Три фляги эликсира. Две – кровокофе. Бинты. Верёвка.